***
— Мессир Фелуччи! Мадонна! — Пожилой госпиталий склонился в поклоне, подставляя взору лысую макушку. — Dio vi benedica, мы рады принять вас в стенах Санта— Мария— Альборенсе. Как же вы изменились, мессир! Как выросли!
Полы черной рясы устрашающе бились от ветра, и добрые глаза монаха щурились от его порывов.
— Брат Паоло. — Поклонился Фабио. — Безмерно рад встрече! И еще более рад, что навестил вас по такому приятному поводу: достопочтенная мадонна Висконти желает беседовать с дядей.
— Конечно, кончено! Он оповещен, уже должен вернуться из скриптория, позвольте, я помогу… — Он принял из рук слуги поклажу с бурдюками вина. — И сопровожу вас!
Я кивнула, сжимаясь от ударов ветра, желая лишь одного — как можно скорее укрыться от хлестких атак. Внешние стены аббатства даровали эту возможность.
Выложенный из серого камня, монастырь хмуро взирал на наши головы с высоты — даже розовый закат не умалял его набожной строгости. Запахи соли и почвы смешивались с зерном и маслом, когда мы проходили пекарню и мастерские, переменялись железными нотами, когда обогнули альмонарий, и, наконец, превратились в успокаивающий мирт и ладан, когда приблизились к дормиторию.
Я выдохнула, очутившись внутри. Хоть и кололась о слепое любопытство — желала узнать, что же там, за внутренними стенами, но переживания о грядущей беседе с кардиналом беспокоили больше. Под рассказы Паоло о монастыре мы и дошли до обедни — просторного, но простого убранством помещения под низкими сводами.
В красном закате, льющимся из окон, на фоне белокаменных стен яркой вспышкой горела кровавая кардинальская ряса. Он был высоким. Когда обернулся, я ощутила кожей, как напрягся рядом со мной Фабио.
— Ваше Высокопреосвященство. — Склонился он, целуя его руку. Не слишком по— семейному. — Рад вас видеть.
— Ваше Высокопреосвященство. — Пискнула я, вторя диакону, и припала губами к руке. Он пах чернилами и железом.
Пыталась усмирить благоговейную дрожь, но выходило тщетно: когда подняла глаза к его лику, грудь все же сбилась с вдоха.
Лицо кардинала было вытянутым и строгим. Длинный нос вторил длинному подбородку, тонкая полоска губ едва ли подняла уголки в приветственной улыбке, а глаза — такие же зеленые, как у Фабио, были холодны и пронзительны. Несмотря на темнеющие полосы морщин на лбу и проседь волос под красной биреттой, он выглядел молодо для своего поста.
Лет сорок, быть может, сорок пять?.. Должно быть, стал кардиналом не так давно. Мне ведь это на руку? Молодость больше открыта к новому, чем старость...
Подобные мысли не даровали успокоения, ибо кардинал заговорил, и голос его был таким же холодным, как и руки.
— Племянник. Мадонна Висконти. Рад встрече с внучкой знаменитого Джованни.
— Ах, — Не сдержала облегченный вздох. — Так вы знали моего дедушку?
— Немного. Но впечатление он производил воистину незабываемое — такой дар, и в таких умелых руках.
— Мадонна унаследовала и дар, и способности к ведению дел, Ваше Высокопреосвященство.
— Не сомневаюсь, раз в оба здесь. — Колкая реплика дернула струнку нервов где— то в животе. — Что ж, Фабио, ты, должно быть, желаешь помолиться в святых стенах собора и воздать благодарность Господу за ваш спокойный путь. Мадонна Висконти, прошу — присядем.
Нет, нет, нет! Не оставляй меня!
Глаза округлились страхом, и я вмиг обернулась к диакону за поддержкой. Тот лишь коротко кивнул и натянуто улыбнулся:— «Все будет хорошо».
Господи, уповаю на помощь твою... — Подумала я, семеня за широкими шагами кардинала к длинному обеденному столу. Глаза проводили удаляющуюся фигуру Фабио и монаха, покуда они не исчезли в дверях.
Мы остались наедине. Непослушными пальцами я разлила привезенное вино, чтобы кардинал мог им угоститься, и была рада возможности хоть немного потянуть время. Когда опустилась напротив, тело тут же обдало боязливой дрожью.
— Итак, мадонна Висконти. Буду благодарен за вашу краткость, ибо Божьи дела не ждут.
О, Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…
— Д— да, конечно, благодарю, Ваше Высокопреосвященство. Если вы знали моего дедушку, тогда осведомлены о том, что этот богобоязненный человек посвятил всю свою жизнь служению Господу через создание вина, и я его преемница и наследница…
Я говорила о единственном, что знаю и в чем уверена в этой жизни — о вине. И все равно слова приходилось проталкивать через спазмы страха, сжимающие горло. Кардинал молчал, глядя на свои сцепленные пальцы. Ничего не говорил. Не кивал. Не хмыкал и не улыбался даже, застыл каменным изваянием и не притронулся к вину, когда я предложила его попробовать.