Артист в конце изобразил зрителя в кино, который заснул во время сеанса, и все кончилось.
Прямо у выхода рыжий председатель распределял ребят по домам колхозников, тыкал пальцем в грудь и говорил: «К Кузьминым… К вдове Люшкиной… А этого к Прохоровым…»Васька шмыгнул в сторону, хоть знал, что будут сейчас сытно угощать детдомовских в избах. Картошки с мясом дадут, вина домашнего, семечек насыпят полные карманы. Поедут с песнями обратно, а директор повезет две наволочки крупы и творога и еще чего-нибудь.
Ваську ждет дядя Андрей, свой человек, а ему сегодня вовсе не до праздника.
Вышел Васька по наезженной колее, на окраину деревни, рысцой пустился в направлении Люберец. Только молоко забулькало внутри.
– 26 -
Как в прошлый раз, Андрей боковыми улицами миновал город, с оглядкой пересек шоссе около белокаменной поликлиники. Знакомой девочки, галчонка с тонкими ногами, во дворе не увидел, только след ее – белые квадратики, начертанные на асфальте.
Андрей стукнул раз и два в деревянную крашеную дверь.
– Входите, открыто, – раздался низкий женский голос.
Прихожая квартиры была завалена мебелью и тряпьем. Керосинки, корыто, велосипед… Пожилая женщина, волосы желтовато-седые на макушке косичками, встала перед Андреем с щеткой на длинной палке, вопросительно ждала.
– Здравствуйте, – сказал он. – Вы бабушка Шурика?
– Допустим, – произнесла женщина, глядя ему в лицо.
– Можно его видеть?
– Шурика нет дома. А вы кто будете? Знакомый?
– Да, мы встречались… однажды, но у меня к нему дело.
– Вот как! Ну, входите в комнату, раз дело.
Женщина отложила щетку и первой пошла по коридору. В комнате было так же сумрачно, северная сторона. Лишь за окном освещенная солнцем стена противоположного дома да зеленая ветка тополя у стекла.
Не сводя глаз с этой качающейся ветки в острых частых листиках, даже на вид липких, с молодой желтизной, Андрей сел на стул.
– Докладывайте, – предложила женщина, садясь напротив. Спокойно и доброжелательно выжидала, рассматривая его.
– Я был вчера, но не застал вас… А тут девочка около дома…
– Мариночка?
– Ее зовут Мариной?
– Ну да, прозрачная, как свечечка… Тяжелое дело.
– Почему тяжелое? – спросил Андрей.
– В больнице она.
– Как? Я вчера с ней разговаривал…
– Да, да, – сказала женщина. – Ее вчера и увезли. Хроническая дистрофия, еще там… Считают, что она не выживет. Так что у вас за дело?
Андрей молчал.
Раздумывал о девочке, о старухе и неведомо еще о чем. Поразительно все менялось в этом военном мире.
Стабильным было одно: страдание взрослых и особенно детей, которые вроде и не чувствовали, что они страдают.
Сейчас и решил Андрей, что невозможно рассказывать женщине свою ужасную историю.
Он повторил то, что уже сказал. Ему необходимо встретиться с Шуриком лично. Дело не столь серьезное, но срочное. Поэтому побеспокоил их в праздник.
– Пришла с работы и занимаюсь уборкой… Вот какой у нас праздник, – усмехнулась женщина. – Простите, я чая не предложила.
Она вдруг спросила:
– Шурик… натворил что-нибудь?
Андрей растерялся от столь прямого вопроса.
– Почему… так решили?
Женщина грустно посмотрела ему в глаза. Разумно объяснила:
– Как почему… Вот вы военный, а какое может быть у вас с ним личное дело? Он с бойцами до сих пор не водился. Да и в приятели по разным причинам не годится. Странно ведь.
– Мало ли странностей в войну, – едва ль не принужденно Андрей улыбнулся, хотя терпение его лопалось. Настырная попалась старуха. – Не водился, а теперь стал водиться, разве плохо?
– Не знаю! Не могу вам однозначно ответить на такой вопрос! – произнесла хозяйка вставая.
Она разволновалась. Прошла по комнате, поправила кружевную накидку на кровати, ладонью разгладила складки.
– Я, молодой человек, старая большевичка, как говорят, еще с подпольным стажем. С товарищем Воровским работала, всякого пережила. Так вот у меня интуиция. Шурик в последнее время ведет себя странно. Незнакомые ребята, подростки, теперь вы… Где-то пропадает, чем-то занимается. Все помимо меня. Теперь положа руку на сердце скажите, права я или не права, что беспокоюсь и хочу разобраться, что происходит в моем доме?
– Правы, – кивнул Андрей, подтверждаясь в своей мысли ничего не открывать. Разволнуется, сляжет с сердцем. Кому от этого польза? – Правы, но ваше беспокойство ко мне никакого отношения не имеет.