— Хотел бы я знать почему, — медленно произнес я.
— Потому, — таким же тоном ответил он, — что вы очень опасны.
Он сидел по-прежнему неподвижно и смотрел на меня немигающим взглядом.
Я ждал, что он продолжит, но он молчал.
— Опасен? — спросил я. — Опасен для кого?
— Для нашего будущего.
Я уставился на него, затем рассмеялся, а потом внезапно рассердился.
— Бросьте! — воскликнул я.
Он медленно покачал головой, не отводя глаз от моего лица. Меня поражали эти глаза. Невинные и ясные, как у младенца, но за ними я никак не мог разглядеть самого человека.
— Хорошо, — кивнул я. — Объясните мне, почему я опасен?
— Потому что вы хотите уничтожить одну из частей человеческой расы. И вы знаете, как это сделать.
Последовала короткая пауза. Аэрокар бесшумно скользил в облаках.
— Пожалуй, это весьма странное предположение, — медленно и спокойно произнес я. — Интересно, что привело вас к такому заключению?
— Наши онтогенетические вычисления, — так же холодно ответил Падма. — И это не предположение, Там. Вы сами знаете.
— О да! — воскликнул я. — Онтогенетика! Я собирался разобраться в этом.
— Ну и как, удалось?
— Немного. Я решил, что это как-то связано с эволюцией.
— Онтогенетика, — пояснил Падма, — наука, изучающая влияние эволюции на силы, воздействующие на человеческое общество.
— А я являюсь такой силой?
— В данный момент и последние несколько лет — да, — ответил Падма. — И возможно, будете оставаться еще несколько лет в будущем. Но может быть, и нет.
— Это похоже на угрозу.
— В некотором смысле это так и есть. — Глаза Падмы отразили свет, когда я попытался рассмотреть их. — Вы вполне можете уничтожить и самого себя, так же как и других.
— Мне бы очень не хотелось этого.
— Тогда, — сказал Падма, — будет лучше, если вы внимательно выслушаете меня.
— Ну конечно же, — ответил я. — Это ведь моя профессия — слушать других. Расскажите мне об онтогенетике и обо мне.
Он сделал несколько переключений на пульте и вновь повернулся ко мне.
— Человеческая раса, — начал Падма, — пережила эволюционный взрыв в тот момент своего исторического развития, когда колонизация звезд стала практически осуществимой.
Он сидел неподвижно, наблюдая за мной. Я придал своему лицу выражение заинтересованности.
— Это произошло по причинам, проистекавшим из расового инстинкта, который мы еще не до конца понимаем, но который по сути своей является инстинктом самозащиты.
Я полез в карман своей куртки.
— Пожалуй, лучше будет, если я сделаю кое-какие записи.
— Если хотите, — спокойно кивнул Падма, — Результатом этого взрыва явилось появление культур, каждая из которых воплотила в себе как бы одну из граней человеческой натуры. Желание сражаться породило дорсайцев. Стремление человека отвергнуть все личностное ради приверженности какой-то вере дало квакеров. Философская грань личности привела к возникновению экзотской культуры, к которой принадлежу и я. Мы называем эти культуры осколочными.
— О да, — подтвердил я, — Я знаю об осколочных культурах.
— Вы знаете о них, Там, но не знаете их самих.
— Неужели?
— Нет, — подтвердил Падма, — потому что вы землянин, как и ваши предки. Вы человек полного спектра. И люди осколочных культур эволюционно превосходят вас.
Я почувствовал неожиданный слабый укол застарелой злобы внутри себя. Голос экзота отозвался эхом голоса Матиаса в моей памяти.
— Вот как? Боюсь, я не вижу этого превосходства ни в чем.
— Потому что вы не хотите, — ответил Падма. — А если бы захотели, то вынуждены были бы признать, что они отличаются от вас, и, таким образом, судить о них нужно по другим критериям.
— Отличаются? Как же?
— Отличаются некоторым образом тем, что все люди осколочных культур, включая и меня, инстинктивно понимают то, что обычный человек вынужден либо воображать, либо предполагать.
Падма слегка переменил позу.
— Вы сможете это понять, Там, если представите себе одного из представителей осколочных культур как обычного человека вроде себя, но с мономанией, которая полностью ограничивает его линией поведения существа одного типа. Но с вот каким отличием: умственные и физические аспекты личности, выходящие за рамки мономании, не игнорируются и не атрофируются, как это было бы в вашем случае…
— А почему именно в моем? — прервал его я.
— Ну, в случае любого человека полного спектра, — спокойно продолжал Падма. — Так вот, эти аспекты личности вместо атрофии изменяются, с тем чтобы согласоваться и поддерживать мономанию, так что мы получаем не больного, а здорового человека. Только несколько иного.