Сейчас, Шлет спустя, мы все еще изыскиваем способы, которые бы дали возможность объединенной Германии занять свое место среди уважаемых народов мира. Эта задача, безусловно, стала еще труднее из-за непримиримости русских *.
Свою подозрительность, упрямство и грубость во взаимоотношениях с нами русские проявили почти с самого начала. После окончания войны командиры союзных н 22 русских войск наносили друг другу обычные в таких случаях визиты вежливости. По принятой у русских организации их так называемый корпус по своим размерам соответствовал скорее одной нашей дивизии. Поэтому в полосе одного моего корпуса находилось целых три русских корпуса, и мне пришлось принимать у себя трех русских командиров и делить им ответные визиты. Один из них, Смирнов, был невысокий, коренастый мужчина. •Он привел с собой офицера — неуклюжего верзилу саженного роста и громадных размеров в ширину. Мне показалось, что этого человека привезли на прием с единственной целью — запугать меня. Он ни разу не улыбнулся, никому не пожал руки и, стоя рядом со своим командиром, бросал на меня хмурые взгляды. По внешности и комплекции он был самым грозным существом, которое я когда-либо видел» Я не мог не подумать, ‘что он представлял бы собой отличную мишень для моего Спринг-фильда, но, разумеется, я постарался скрыть свои чувства.
Сам Смирнов был гораздо приятнее своего спутника. Во время нашей первой встречи его явно мучила боль в руке, которую он повредил при аварии автомобиля. Я заметил это и любезно предложил ему показать руку нашему корпусному хирургу. Хирург дал ему что-то для облегчения боли и предложил взять с собой какие-то болеутоляющие таблетки. Поэтому при нашей встрече оп был настроен очень сердечно н прибыл без своего грозного товарища, которого я с тех пор ни разу больше не видел.
Русские предпринимали весьма грубые попытки перехитрить американцев, застигнуть их врасплох. Когда мы у них обедали, я заметил, что Смирнов произносит тост, выпивает со мной рюмку водки, а затем, отходя в сторону, подставляет мне другого офицера, чтобы он тоже выпил со мной. Сам Смирнов пил далеко не после каждого тоста. Я взял его под руку и сказал через переводчика:
— Ладно, если уж пить, так пить вместе, без всяких хитростей.
После этого каждый раз, когда произносили тост, я смотрел ему в глаза, и он вынужден был пить. Так что к концу вечера мы аба были одинаково хороши.
Затем мы дали обед в честь Смирнова и его офицеров, обед, лучше которого трудно себе представить. Я послал свою личную охрану в один из замечательных Мекленбург-ских заповедников, где охота была запрещена уже несколько столетий. Солдаты возвратились с оленем, гусями, утками и рыбой, и обед получился на славу. Водки у нас не было. Подавалось бурбонское виски, которое немного крепче водки, и было любопытно наблюдать, как русские обращались с этим напитком* Сначала они отнеслись к нему с подозрением, как и к нам самим, но мы не старались перехитрить их и не навязывали им тостов, как это делали они.
В конце вечера мы показали русским несколько военных фильмов о боевых действиях воздушиодесангных войск, и это произвело на них, по-видимому, глубокое впечатление. Впоследствии я даже слышал, будто один молодой русский офицер выпрыгнул из окна третьего этажа, желая доказать, что русские крепки и не нуждаются ни в каких парашютах.
Мы установили с русскими осторожные, но весьма приятные официальные и личные взаимоотношения. Мне без труда удалось договориться с ними относительно всех деталей военного характера. Мы определили буферную зону, порядок в которой поддерживали обе стороны (занимать ее не могла ни одна из них), и все у нас шло гладко. Трения начались позже, когда на смену боевым командирам пришли политические комиссары.
Но к тому времени я уже возвратился в штаб верховного главнокомандующего. Там я попросил генерала Эйзенхауэра отпустить меня на пять дней домой, и он любезно удовлетворил мою просьбу. Когда мой личный пилот Биль Вильямс, чудесный парень из Хидсборо, штат Техас, узнал, что я отправляюсь в Соединенные Штаты, он не захотел и слышать о том, чтобы я летел на одном из наших больших четырехмоторных самолетов. В самолете С-47, которым я часто пользовался ао время войны, он установил несколько запасных баков, и мы полетели на нем.
В Европу я собрался вернуться скоро, так как до меня дошел слух, что меня хотят назначить комендантом американского сектора Берлина, Этого назначения я ожидал без особого энтузиазма.
Но когда я приехал в Вашингтон и явился засвидетельствовать свос почтение генералу Маршаллу, он предложил мне более приятное и, с моей точки зрения, более интересное назначение. Мы тогда собирали силы для нашей последней крупной кампании на Японских островах, и, как сказал Маршалл, мой корпус в числе пяти других перебрасывался в район Тихого океана.
Когда штаб корпуса прибыл в Бостон, я встретил там офицеров, и мы выехали в лагерь Кемпбелл, штат Кентукки. Наконец, был получен приказ, и мы отправились на запад навстречу новой войне против нового и не менее жестокого противника. Мой самолет находился над Сан-Франциско, когда по радио было получено сообщение о капитуляции Японии. Я послал пилоту записку, предлагая ему развернуться и лететь назад, домой. Он вежливо отказался, и я не возражал. Война окончилась. На земле, наконец, установился мир. Я уселся поудобнее и заснул.
ГЛАВА 16
ТИХИЙ ОКЕАН И СНОВА ИТАЛИЯ
Прибыв на Тихоокеанский театр военных действий, я устроил- себе нечто вроде туристской поездки, посетив места знаменитых битв, особенно тех, в которых принимали участие воздушнодесантные войска. В Маниле я сначала представился генералу Макартуру, случайно встретив его в зале, когда я уже направлялся к нему в кабинет. Он с искренней теплотой и сердечностью приветствовал меня, даже назвал по имени. Мы очень мило побеседовали, вспомнив те дни, когда я возглавлял кафедру физической подготовки в Уэст-Пойпте, а он был начальником этого училища. Он выглядел таким же молодым и энергичным, как и десять лет назад. Долгие годы войны, по-видимому, совсем не отразились на нем. Положив руку мне из плечо, он улыбнулся, затем извинился и быстро побежал по лестнице в свой кабинет, чтобы заняться разработкой многочисленных деталей предстоящей оккупации Японии. Позднее, во время затянувшегося завтрака, он задал мне тысячу вопросов о войне в Европе.
Когда я высказал мысль, что после окончания войны на Тихом океане мне со своим корпусом можно отправляться домой, Макартур не согласился со мной. Оккупация Японии, по его мнению, могла вызвать немало трудностей, и моему корпусу нужно было быть готовым к любым неожиданностям.
Генерал поручил мне командовать войсками в районе Лусона. Это было не такое уж сложное дело, и у меня оставалась масса свободного времени, которое я использовал для встречи с товарищами, сражавшимися здесь, когда я был в Европе. Мне было очень приятно снова
поездить по знакомым местам, но большинство- этих мест, особенно г. Манила, подверглись во время войны таким разрушениям, что я с трудом ориентировался.
Побывал я и на острове Коррегидор, где в последние дни войны совершил свою блестящую выброску 503-й. парашютный полк. В этот район меня влекли, во-первых, причины личного порядка: 11-й воздушнодесантной дивизией, в состав которой входил 503-й полк, командовал мой старый друг, бывший начальник артиллерии 82-й дивизии Джо Суинг, совершивший в Форт-Бсниинге свой первый прыжок вместе со мной. Во-вторых, меня обуревало чисто профессиональное любопытство. Из всех случаев выброски воздушных десантов американскими войсками эта выброска была, пожалуй, самой беспорядочной, а с технической точки зрений наиболее трудной. Скала возвышается над Манильским заливом примерно на 180 метров, а выброска производилась в феврале, когда там' дуют особенно сильные ветры. Участок, на который выбрасывался десант, был небольшой, а местность сильно пересечена и буквально кишела японцами. В таких условиях трудно совершить даже учебный прыжок. Как мне сказали, нескольких парашютистов снесло со 180-метро-вого утеса в Южно-Китайское море.