Газеты, телевидение – это оружие. Абсолютно невиновного Сириуса Блэка обливали грязью практически все печатные издания – “он враг номер один, кровожадный убийца, поедатель младенцев и насильник”. То, что он в жизни никого не убил, совершенно не важно. Даже Рон на его фоне больше подходит под это описание. Но люди склонны верить во всё, что набрали на печатном станке “авторитетные издания”. А на самом деле, тот же “Ежедневный пророк”, лишь инструмент в руках Министерства магии, проводник его видения мира и политических интересов. Это осознание было сродни удару по голове.
Как это использовать? Пока что – никак. Но нужно иметь этот факт в виду. Пропаганда настроит народ против неугодных, причём, чем ненавязчивее и правдивее она – тем крепче народ будет ненавидеть целевую фигуру. Сириус Блэк тому яркий пример. На улицах ему пока что лучше не появляться, так как на стенах и досках всё еще висят объявления о его розыске, о работе нечего и думать, поэтому он всё ещё сидит у себя в маноре и выбирался только за министерской наградой. А почему? А потому, что его поиски газеты освещали с азартом загоняющих добычу гончих, ежедневно печатая колонки с ходом поисков, но вот новости о его невиновности освещали лишь пару выпусков. Вывод? Министерство не любит признавать свои ошибки. Неизвестно, как с этим делом у маглов, но кажется не лучше. Рон на своей шкуре почувствовал, каково это, быть в центре внимания общественности... и прекрасно понимал Блэка.
Медальон начал действовать. Рон даже не понял механизма действия, просто внезапно как-то осознал, что защита активирована. Хороший артефакт, старый и надёжный. Явно не сириусовский самодел, чувствуется рука опытного мастера.
- Передай мою искреннюю благодарность за столь ценные подарки. – попросил Рон Поттера. – И скажи, что я его понимаю и сочувствую.
- М-м-м, хорошо. – кивнул Поттер.
- Что делаешь летом? – для поддержания беседы поинтересовался Рон.
- К крестному. Он обещал забрать меня на каникулы. – со счастливой улыбкой ответил Гарри.
- Ребята, всем привет! – из женской спальни вышла Гермиона. – Чем занимаетесь? Откуда у тебя этот красивый медальон? А что это за рукоять?
Шквал вопросов от Гермионы, имей он материальное воплощение, способен был бы сбить с ног.
- Читаю книгу, подарили, кинжал. – по порядку ответил Рон. Его с некоторых пор раздражала непоследовательность, вносящая толику энтропии в беседы. – К экзаменам готовишься?
- Да, осталось только попрактиковаться в зельеварении. – ответила Гермиона. – Чувствую, Снейп готовит какую-то каверзу на экзамене.
- Скажешь, когда будешь практиковаться? – спросил Рон. – Мы можем помочь друг другу в подготовке.
- Обязательно. – улыбнулась Гермиона.
Берлин. 30 мая 1994 года
- Проклятое дерьмо... – Адольф медленно шел по Бисмаркштрассе.
Он всего несколько раз в жизни бывал в Берлине, и помнил его совершенно другим. Никогда он не видел на улицах такого людского муравейника. В Лондоне он бывал лишь в магическом квартале, его не сравнить с этой людской толщей.
Понедельник, по улицам ходят различные люди, много людей восточной внешности, что довольно странно для Германии его мира. Пусть евреев он недолюбливает, но такой адской ненависти, которую испытывал к ним его альтер-эго этого мира, у него нет. И националистических идей, активно продвигаемых альтер-эго, у него тоже не возникало, служба в имперской армии не оставляет времени для лишних размышлений. Да он даже в партии не состоит! Зачем? Да и военным запрещено вступать в политические партии, насколько он знал... А может и не запрещено, Адольф никогда не интересовался этим! Его устраивала его жизнь, ведь он приносил несомненную пользу Империи, так как защищал её от посягательств подлых лягушатников и лаймов!
Несмотря на культурный шок, чувствуется, что в этом Берлине что-то не так. Какая-то неестественность...
- Hayaa, shawurma shara! – проорал какой-то продавец из ларька.
- Простите, я вас не понимаю. – извинился в привычной манере Адольф.
- Слюшай, извини, что на арабский сказаль, ты шаурма покупай! Вкуснейший вкус! – араб широко улыбался и показывал на странную установку, крутящую мясо над огнем. – Лучший курица, лучший специй, покупать!
Адольф с сомнением оглядел изображения предлагаемой арабом еды. Затем вытащил из бумажника купюру номиналом в пять марок. Довольный араб вернул ему сдачу в виде четырех монет номиналом по одной марке каждая.
- Сичас будит готова! – араб принялся с азартом готовить эту неизвестную Адольфу шаурму.
Некоторые проходящие мимо немцы с каким-то осуждением смотрели на него, ожидающего своего заказа.
- Почему некоторые из этих людей смотрят на меня неодобрительно? Что-то не так с одеждой? – спросил Адольф у продавца, протянувшего ему завернутую в бумагу шаурму.
- А, эта... – пренебрежительно махнул в сторону прохожих араб. – Не любить нас смотреть. Ты как типа поддерживаешь нашу бизнес, покупая лучший шаурма в Берлине! Не нравиться немец это дело. Ты эта, к шаурма напитки купи! Сухой жевать не вкусно будет! Кока-кола есть. Кифир пить ещё есть!
Адольф задумчиво кивнул, протягивая монету на пятьдесят пфеннингов и указывая на бутылку кока-колы. Сев за пластиковый столик, он принялся неспешно поедать неожиданно вкусную шаурму. В своём мире он и не слышал о таком блюде. Запивая сладкой кока-колой. На вкус она была похожа на оригинальную кока-колу(1) из его мира, но всё же отдавала чем-то таким... химическим.
Довольный быстрым и плотным обедом, Адольф продолжил свою самостоятельную экскурсию по городу. Время было ближе к семи вечера, на улицах стало ещё больше народу, а воздух стал свежее.
На улице 17 июля, в Трептов-парке, его привлек неизвестный ему мемориал. Два танка стояли на постаментах, причём не гигантские многобашенные, а среднего размера однобашенные, на одном был номер 300, а на другом 200. Два артиллерийских орудия стояли по сторонам от танковых постаментов. Посреди мемориала располагался вогнутый ряд колонн, с выставленной центральной колонной, на которой возвышался бронзовый солдат с винтовкой на плече. Подойдя ближе, Адольф разглядел надпись на русском, которую не смог разобрать, а на торцевой части крайней левой колонны надпись на английском:
“Вечная слава героям, павшим в боях с немецко-фашистскими захватчиками за свободу и независимость Советского Союза. 1941-1945″
Адольф развернулся и направился прочь. Здесь похоронены люди, остановившие его альтер-эго. Его современники из параллельного мира, пожертвовавшие собственными жизнями, чтобы он не жил. Чтобы уничтожить чудовище.
Это была лучшая прививка от тщеславия. Он в краткий миг переосмыслил свои амбициозные мыслишки про технологии, которые привезет отсюда, которые помогут ему возвыситься и сделать блестящую военную карьеру, а глядишь и политическую. Но ведь он как никто другой знает, что в нём есть “это”. То самое, что побудило альтер-эго рваться к власти, предавать, убивать, разрабатывать людоедскую идеологию, уничтожать народы...
В конце концов, зачем? Адольф верил в судьбу. Если ему суждено править страной и привести её к пропасти – он это сделает. А что будет если не делать ничего?
Что случится, если не предпринимать никаких действий? Если он не станет правителем – не приведет страну к гибели. Эта Германия – лишь тень империи. Обилие иммигрантов, неуверенность людей, какие-то безумные лозунги на рекламных плакатах, “купи два по цене одного, приходи на концерт какой-то там группы”! Бред... Полнейший бред.
Адольф спешно шел по перпендикулярной предыдущей улице, пока не наткнулся на толпу людей и заграждение с полицией.
- Что происходит? – спросил он у стоящей к нему спиной полной женщины в полосатой толстовке.
- Парад! – женщина развернулась, что заставило Адольфа отшатнуться.
На толстовке, в области грудей женщины были разрезы, откуда и вывалились её груди. На лицо она была страшна как смерть, но не это его шокировало. В его времена такое просто невозможно посреди города. Он в ошеломлении отошел на несколько шагов назад и оглядел толпу.
Какого-то дьявола он не обратил внимания на одежду других людей из толпы, а там было на что посмотреть, точнее лучше было бы не смотреть. Странные резиновые одежды, обнажающие неприглядные части тел, всякая садистская атрибутика, ремешки, кляпы... Но хуже всего, мужчины обнимались, целовались и тискались с мужчинами, женщины с женщинами, а остальные радовались и веселились.