— Те, кто по велению Предвечного создал этот мир и даровал его нам, — отозвалась Нерис. — Давно, так давно, что нет слов, чтоб выразить такое огромное время — даже у ширы, что видит скрытое за внешним обликом вещей. Дети Элейхо были очень мудры и добры, и, пока они жили с нами, в мире не было места злу. Так длилось долго, очень долго… Потом они ушли.
— Куда?
— Никто не знает. У всех племен свои легенды об их исчезновении. Мы, рами, думаем, что их позвал к себе Предвечный, данниты говорят, что они уснули в глубоких пещерах, а тьяни, безносые черви, уверены, что Элейхо разгневался, пожрал их и схоронил в своем бездонном чреве. Но это, конечно, чушь и святотатство! — Нерис с возмущением всплеснула руками. — Что еще могут придумать потомки тухлого яйца!
Белесый цветок колыхался, вытягивал лепестки, раздавался вширь и вглубь, становился похожим на лист — огромный лист с загнутыми краями, на котором мог бы улечься рослый мужчина. Превращение шло с невероятной, почти пугающей скоростью, совсем не так, как у анхабов-метаморфов; у них менялись быстро лишь мелкие черты, но полная телесная трансформация занимала пять-шесть дней и требовала энергии — высококалорийной пищи. Откуда же берет ее цветок?.. — мелькнуло в сознании Дарта. Или из воды и воздуха, из солнечного света, решил он, или энергетический ресурс хранится в исходном зерне, так же, как программа развития этого странного механизма. Он уже не сомневался, что перед ним механизм, в чем-то подобный иразу, живой и неживой одновременно; какое-то устройство Темных, ждавшее пробуждения тысячи — возможно, миллионы — лет.
— Бхо, — промолвила Нерис, глядя, как лист-цветок меняет окраску от белесой к серо-голубой. — Бхо, слуга Детей Предвечного… теперь — наш слуга… Я ведь сказала, что покажу тебе бхо, не так ли? Вот он, перед тобой. Ты ищешь такой же?
— Нет. У моего четыре ноги и пара рук, — пояснил Дарт. — Он очень расторопный парень и не похож на эту тварь.
— Бхо бывают разными. Одни плавают в воде, другие переносят тяжести, третьи могут копать землю и дробить камни… а есть и такие, что издают приятные звуки, испускают запахи или показывают странные картины… — Нерис гордо выпрямилась, прижала к груди ладошку. — Но только ширы знают, что таится в зернах и как их пробудить! Этот дар недоступен мужчинам, даже самым мудрым — таким, как мой отец. И этот дар — наследственный. Моя мать и мать моей матери — да продлится их жизнь в обряде синего времени! — тоже ширы, как многие женщины в нашем роду. Но ни один из мужчин, даривших им жизнь, не был маргаром. Дитя, рожденное от ширы и маргара, должно…
Это была любопытная тема, но Дарт, зачарованный творившимся в воде волшебством, лишь буркнул:
— Значит, ширы пробуждают бхо и видят вещие сны… А что ты еще умеешь?
— Целить, предсказывать и заговаривать животных. Но это еще не все. — Глаза Нерис вдруг блеснули и округлились с лукавством. — Могу сделать так, что всякая женщина будет дарить тебя радостью и никогда не откажет в объятиях. Это зовется венцом желаний… Хочешь его получить? Тогда все женщины будут твоими.
— Я бы не отказался.
Но она покачала головой.
— Не думаю, что ты в нем нуждаешься. Ты смел, красив, силен… Такие нравятся женщинам.
— Даже просветленным ширам?
— Ширы — тоже женщины…
Существо, что покачивалось на волнах у берега, уже не походило ни на цветок, ни на лист. «Скорее на рыбу, — подумал Дарт, — на странную безголовую и бесхвостую рыбу с широким туловом, обширной вмятиной на спине и бахромой, рядами свисающей с плоского брюха». Этот левиафан был довольно велик, не меньше десяти шагов в длину, и выемка в его сероватом теле казалась глубокой и просторной — ни дать ни взять, живой баркас без весел и ветрил. Борта этой странной лодки чуть-чуть подрагивали, как бы в ритме дыхания, и были усеяны темными звездами пятен, так что казалось, будто на влажный серый шелк набросили плотную паутину. Снизу, из-под бахромы, торчали корни-щупальца, ушедшие в песок; видно, с их помощью левиафан удерживал себя на месте.
Как зачарованный, Дарт поднял мешок, шагнул в воду и прикоснулся к шелковистой коже. Она была теплой, мягкой и упругой, совсем не такой, как жесткая твердая шкура Голема; она ласкала ладонь, и он почувствовал приятную щекотку и покалывание в пальцах.
— Не трогай темные пятна, — быстро сказала Нерис, поднимаясь на ноги. — Они для него как глаза и уши, но ты пока что еще не знаешь, как с ним говорить. Он не поймет и может уплыть без нас.