Джей спал так же мирно, как когда она уходила, а в кулаке его была зажата золотая гинея, которую Джон Джозеф, по-видимому, уходя, оставил мальчику. Кловерелла наклонилась, чтобы поцеловать его, а затем подошла к камину и, глядя в огонь, принялась перекладывать из руки в руку восковую куклу. В конце концов ей пришла в голову мысль получше, чем просто уничтожить Маргарет. Она подошла к двери и вышвырнула фигурку вон.
— Убирайся, — произнесла она. — Исчезни и сгинь. Саттон и его хозяин больше в тебе не нуждаются — и никогда больше не будут нуждаться.
— Что случилось, Джон Джозеф? Вы так бледны.
Леди Ганн заботливо склонилась над ним, слегка расплескав свой портвейн. Бывшая мисс Хасс, овдовев, пристрастилась к спиртному: вино помогало ей предаваться знойным мечтам юности, в которых она распутничала с молодыми военными.
Она совсем высохла и отощала от возраста и пьянства, что в сочетании с плоской грудью и костлявыми бедрами делало ее совершенно непривлекательной. Было даже непонятно, женщина это или мужчина, когда она в своем черном атласе и черной траурной шапочке склонилась над бедным капитаном, который нервно пощипывал усы и теребил носовой платок.
— Ничего, мисс… леди Ганн. Легкая боль, и больше ничего.
— Выпейте еще, — последовал совет, а за ним — щедрая порция утешительного для обоих портвейна.
Именно в этот момент Кловерелла выдернула первый волосок из сердца восковой куклы; этот ритуал ей предстоит повторять каждую неделю, до тех пор, пока не исчезнет весь локон. Джон Джозеф почувствовал настоящую физическую боль в самых потаенных глубинах сердца.
— Потеря вашего бедного отца — это было так ужасно. Я очень расстроилась на похоронах. Я так вам сочувствую.
Поскольку леди Ганн унесли домой с похорон в полном бесчувствии, — она, должно быть, как следует подкрепилась, чтобы спастись от холода, — Джон Джозеф не смог сдержать кривой улыбки.
— Ах, эти старые времена, — продолжала она, прервавшись только для того, чтобы сделать очередной глоток. — Вы помните то ужасное Рождество, когда потерялся Сэм Клоппер? И подумать только, что его нашли через столько лет! А вы знаете, что после этого несколько человек написали похожую сказку — о ребенке, который, играя в прятки, прятался в старом дубовом сундуке, — словно бы они сами все это придумали?
— Нет, я не знал.
— Да-да. Просто невероятно, как широко становятся известны подобные истории. А в другой раз за игрой в вист мне сказали, что молодой мистер Диккенс… Кстати, вы читали «Николаса Никльби»? Это весьма забавно, но ведь чистейший вздор! Так вот, мистер Диккенс услышал историю бедной мисс Мэлиор Мэри Уэстон и очень впечатлился.
— Правда?
— Да, — леди Ганн допила свою порцию. За стаканом она превращалась в великолепную собеседницу, а в остальное время была несколько замкнутой. — И я уверена, что именно такой персонаж — пожилая женщина, обрекшая себя на одиночество в своем доме и ждущая, когда все вокруг придет в упадок, — обязательно появится в его следующем романс.
— О, Господи, — вздохнул Джон Джозеф.
На самом деле его все это не интересовало. В его мозгу вертелись самые разнообразные мысли, а сильнее всего его занимала необходимость успеть в Гилдфорд до тех пор, пока дорога не замерзнет окончательно и не станет непроходимой. Кроме того, он думал о множестве вещей, которые не приходили ему в голову с тех пор, как он отправился в Европу: он беспокоился о том, что жизнь проходит, что в этом году ему исполняется уже двадцать восемь, а он до сих пор предпочитает общество падших женщин, что его будущее не предоставляет ему никаких перспектив, кроме жизни капитана иностранной армии. Он в раздражении вскочил со стула.
— У вас больше ничего не болит, дорогой Джон Джозеф?
Волосы леди Ганн выбились из-под шапочки; присмотревшись к ним, Джон Джозеф с ужасом обнаружил, что это парик.
— Нет. Но мне в самом деле пора идти. Дороги стали очень плохи. Вы меня простите?
— Нет, не прощу, — ответила она, лукаво прищурившись. — Вы так редко ко мне заходите, негодный мальчишка.
В ее глазах появился особый блеск, заставивший Джона Джозефа нервно попятиться к двери.
— Я постараюсь загладить эту вину. Я буду навещать вас всякий раз, когда окажусь в Англии, — он щелкнул каблуками и поклонился по-военному. — До свидания, дорогая леди Ганн.
Она подняла свой стакан с портвейном, чудесным образом снова оказавшийся полным до краев, и произнесла:
— Я пью за вас, мой очаровательный капитан. Наблюдая, как вы играете со своими оловянными солдатиками, я уже знала наверняка, что вы станете военным. Адью, адью.