Кловерелла, которая была предупреждена в письме о его возвращении, этим утром выдернула последний волосок из сердца восковой фигурки и тоже сидела в церкви, наблюдая за происходящим; у ее ног играл Джей.
В то же утро Горация поднялась довольно рано, позавтракала на скорую руку и отправилась с Идой Энн (чьи глаза с каждым годом становились все мрачнее) прогуляться среди роскошной зелени парка Сент-Джеймс. Через некоторое время сестры, чинно прохаживавшиеся в широкополых шляпах, столкнулись с вышедшими на прогулку матерью и отчимом. Все четверо неторопливо двинулись дальше (до ланча оставалось еще много времени), к дому Кэролайн и Фрэнсиса Хиксов. День был ясным и безоблачным. Стоял теплый апрель 1847 года. Молодая королева — теперь счастливая супруга и мать пятерых детей — умело правила Британией, которая за всю свою долгую историю никогда не знала такой славы, мощи и величия, как в эти дни. Наши герои чувствовали себя как в раю, — если не считать того, что на душе у Горации почему-то скребли кошки.
После ланча Кэролайн сказала:
— Знаешь, он вернулся. Мой брат, Джон Джозеф. Через пять лет верной службы императору. Сколько времени прошло!
Энн спросила:
— Теперь он останется здесь?
Кэролайн ответила:
— Нет, он не представляет себе другого будущего, кроме службы в австрийской армии. Бедный Джон Джозеф, он так старается извлечь хоть какую-то пользу из нашей фамильной собственности!
И в этот момент мистер Хикс ляпнул:
— Я так люблю Саттон! Честное слово. Знаете, я ужасно хотел бы там жить.
Наступила странная, леденящая тишина. Потом Фрэнсис медленно произнес:
— Почему бы и нет? Думаю, сейчас он свободен. Это превосходная идея!
Элджи запыхтел и сказал:
— Как ты на это смотришь, Энн?
К его удивлению, Энн ответила:
— Мне надоел Лондон. Почему бы не попробовать, дорогой?
Так завертелось еще одно колесико необъятных механизмов рока.
И в этот же самый момент (служба в церкви Св. Иоанна задерживалась) Джон Джозеф увидел Маргарет Дэйви — женщину, которой он, казалось, был одержим всю жизнь. Маргарет садилась на свою любимую скамью. Она снова стала вдовой; с головы до ног она была облачена в черную тафту, голову украшала черная шляпка с перьями. Эта женщина оставалась такой же прекрасной, как всегда, хотя время оставило следы на ее щеках и в уголках глаз. Рядом с ней сидел мальчик лет десяти-одиннадцати, юный лорд Дэйви. Если верить сплетням, которые Джон Джозеф услышал в свое время от Мэри, отцом этого мальчика был кучер. Но если отец его и был низкого происхождения, то по ребенку это было совершенно незаметно. Мальчик гордо держал спину, смотрел прямо перед собой; шляпа его покоилась у него на коленях. Каждая черточка в нем так и дышала аристократизмом и отличным воспитанием. Это был восхитительный ребенок.
Джон Джозеф застыл, глядя на эту пару — свою бывшую любовницу и ее светловолосого сына. В этот момент он внезапно понял, ощутив ужасный холодный спазм в желудке, что все это время заблуждался. Он понял, что потратил двенадцать лет своей жизни на пустую грезу, что Маргарет для него ничего не значит — и никогда не значила. Похоть когда-то ослепила его, но он — дурак, болван, упрямец! — он никогда не любил се.
Он поднялся, чтобы присоединиться к поющим гимн, и ощутил странную слабость в коленях. Потом он обнаружил, что не способен испытывать какие-либо эмоции, что он — всего лишь пустая оболочка, тень человека, годная лишь на то, чтобы воевать да покупать ласки падших женщин. Здесь, в доме Господа, его душа была одинока. Он презирал себя, он проклинал свое упрямство за потраченные впустую годы… и тут Маргарет очень медленно повернула голову и взглянула на него.
Джон Джозеф так никогда и не понял, узнала ли она баритон, раздававшийся у нее за спиной, или просто интуитивно ощутила его присутствие. Так или иначе, они взглянули друг другу прямо в глаза и долго стояли так, позабыв обо всех приличиях и хороших манерах. Это был открытый, смелый взгляд.
Прошла целая вечность, за которую Джон Джозеф успел стать холодным, как сама смерть, и наконец Маргарет позволила себе слегка улыбнуться. Но он продолжал смотреть ей в глаза. Где же его ответная радость? Неужели сердце его настолько очерствело? В его голове завертелся миллион вопросов, когда он обнаружил, что ему безразлично, смеется она или хмурится, жива или мертва. Ощущая, что его руки и ноги стали совсем ватными, Джон Джозеф отвесил формальный поклон, повернулся и, сопровождаемый изумленными взорами прихожан, распевающих гимн, пошел прочь, не оглядываясь.