Он истратил свою жизнь на фальшивку. Он оказался не разумнее того помешанного императора, с которым играл в войну. Зная наверняка, что ему нужно предпринять, Джон Джозеф вскочил в кэб, все еще стоявший у церковных ворот, и велел отвезти его на станцию в Уокинг.
Теплым днем, сменившим апрельское утро, Горация шла со своей семьей обратно на Дьюк-стрит, едва прислушиваясь к беседе матери и отчима, обсуждавших с растущим энтузиазмом возможность приобретения особняка в Суррее, о проклятии которого некогда рассказывал ей Джон Джозеф. Но Горри была не в состоянии на чем-то сосредоточиться — ни на возбужденной дискуссии, ни на голубизне весеннего неба, ни на детишках, игравших в парке, ни на военных, блиставших ало-золотыми мундирами. Она могла думать только об одном вполне конкретном военном. Мужчина, покоривший ее сердечко, вернулся в Англию.
Горация знала наверняка — и без всякого ясновидения, что он приедет к ней. Она чувствовала, что у нее еще есть шанс завоевать его любовь: ведь если бы он обручился или полюбил другую женщину, Кэролайн обязательно сказала бы ей об этом. И эти мысли переполняли ее таким счастьем, такой надеждой, что она вбежала в дом впереди всех, не обращая внимания на дворецкого, и ринулась в приемную, не заметив даже визитной карточки, лежавшей в зале на серебряном подносе.
Джон Джозеф, очень корректный и подтянутый, сжимая в руках эфес шпаги, уже сидел в приемной, и это явилось для Горации самым большим потрясением за всю ее жизнь, — не вызвав, впрочем, у остальных особого удивления. Он поднялся и поклонился Горации, глядя на нее такими глазами, словно видел ее первый раз в жизни.
— Леди Горация, — произнес он. — Я проходил мимо вашего дома и подумал, что могу нанести вам визит.
Ложь была совершенно прозрачной, а правда читалась в его глазах без всякого труда.
— О! — воскликнула Горация, чувствуя себя совершенной дурочкой. — О! Боже мой, я не могу поверить, что прошло целых пять лет. Вы совершенно не изменились.
— А вы изменились, — сказал он. — Я не мог себе представить, что вы способны стать еще красивее… но я ошибался.
Наступила тишина. Джон Джозеф и Горация впервые взглянули друг на друга открыто. Перед Горацией стоял грустный молодой человек, которому довелось в своей жизни вынести много горя. Но в его лице читалась решимость. Джон Джозеф смотрел на Горри особым взглядом, который она никогда раньше у него не замечала. И этот взгляд взволновал ее до глубины души без всяких слов.
Он же видел красавицу — поистине редкостную красавицу. Ее красота светилась изнутри, из самого сердца. Ведь Горация унаследовала самые лучшие черты Уолдгрейвов — отвагу, пренебрежение к условностям, отвращение к лицемерию. Она превратилась в необыкновенную женщину, способную на исключительную преданность тому, кого любит, и, с другой стороны, ни за что не ставшую бы даже говорить с тем, кто ей не по душе.
Пауза затянулась, но в конце концов Джон Джозеф смог вымолвить:
— Вы ведь знаете, зачем я пришел к вам?
Горация сняла шляпку и бросила ее на стул. Не отвечая на его вопрос прямо, она сказала:
— Я не думала, что это произойдет именно так. Мне казалось, вы будете за мной ухаживать или даже станете моим возлюбленным.
— У меня нет времени, — откровенно ответил Джон Джозеф. — Я пробуду в Англии всего восемь недель — и то лишь благодаря тому, что пять лет прослужил без отпуска.
За окном раздавались веселые трели дрозда.
— Это не очень-то романтично, — сказала Горация и внезапно рассмеялась. Солнце сияло вовсю, и Джон Джозеф тоже не сдержал улыбки.
— Вот негодница, — произнес он. — Нисколько не изменилась.
— Почему ты не опустился на одно колено? — спросила она. — Я же становилась!
В зале послышались шаги дворецкого. Он отпер дверь леди Уолдгрейв, мистеру Хиксу и Иде Энн.
— Можно мне пригласить тебя сегодня на обед? — не пошевелившись, спросил Джон Джозеф. — Наверное, твоя мама тебе позволит: ведь мы собираемся пожениться.
— Это, — произнесла Горация, — самое ужасное предложение из всех, которые мне доводилось слышать. Очень хочется ответить «нет»… и мне остается лишь проклинать себя за то, что я люблю тебя так сильно.
Эти слова тронули Джона Джозефа, и он почувствовал, насколько ненормальна такая ситуация.
— Ты любишь меня? — спросил он. — Правда? Очень?
— Ты знаешь, что да. Я бы умерла в бою за тебя.