Джекдо был не в силах отвечать. Застыв на месте, он только взглянул в глаза своему другу.
— Кто может знать, что ждет нас впереди? — продолжал Джон Джозеф. — В Империи сейчас так неспокойно, и Бог знает, сколько нам удастся продержаться без войны. Слушай внимательно. Мое завещание — в Лондоне, у моих поверенных. Я завещаю ей все — Саттон, и все остальное.
Джекдо все еще не мог вымолвить ни слова.
— Помнишь, однажды на балу в честь дня рождения королевы мы с тобой говорили о моем сне — о том, как я умираю на поле битвы на руках у рыжеволосой девушки?
— И я тогда сказал тебе, что мне она тоже снилась, — Джекдо наконец обрел дар речи.
— Да. Хотел бы я знать, что все это значит. Но одно я знаю наверняка: проклятие Саттона до сих пор тяготеет надо мной.
К Джекдо вернулись силы. Он произнес:
— В день твоей свадьбы я сказал, чтобы ты не обращал внимания на дату. И вот теперь я говорю тебе вновь: ты должен бороться со злом. Пути судьбы не предрешены, Джон Джозеф.
В этот миг ударили в корабельный колокол и раздался крик: «Провожающим сойти на берег! Кто сходит на берег?» Времени уже не оставалось. Друзьям пришлось расстаться.
—…Вот видишь, Горация, о волнениях в Венгрии ни слова. Никакой войны.
— Да, — ответила Горация. — Джон Джозеф, ты действительно уверен, что это носят именно так?
Ее муж скользнул по ней взглядом, сидя в карете, которая должна была доставить их в королевский дворец Шенбрунн. Он подумал, что она никогда не была так обворожительна, и решил, что это, должно быть, замужество и волшебство супружеского ложа сделали ее улыбку такой сияющей.
Вместо того чтобы ответить на ее вопрос, он задал свой:
— Ты счастлива, Горация?
— Я буду счастлива, когда ты меня полюбишь.
— Но ведь я люблю тебя!
Горация раздраженно махнула рукой:
— Я тебе нравлюсь… как комнатная собачка. Но я не собачка, Джон Джозеф.
— Нет, ты — настоящая рыжая лиса!
И он потянулся, чтобы обнять ее. Горация засмеялась и оттолкнула его.
— Прекрати. Я и так растрепалась. Ты правда уверен, что именно так нужно было одеться для встречи с императором? — спросила она.
— Да!
Когда Джон Джозеф явился в казармы для женатых, находившиеся в самом центре Вены, он обнаружил в спальне целые горы разбросанной одежды и Горацию в парадном платье из золотой парчи, прихорашивающуюся перед высоким зеркалом. Он изумленно посмотрел на нее, а Горация воскликнула:
— Ах, разве это не чудо! Из дворца пришло письмо. Император хочет нас видеть. Сегодня вечером, кажется, за игрой в карты. Я и не знала, что у вас с ним такие близкие отношения. Мама будет в восторге.
Джон Джозеф рассмеялся, бросил на стул свой плащ и снял рубашку, чтобы умыться.
— Боюсь, что это не совсем так, как ты себе представляешь, Горри.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда я говорил тебе, что император прост, как ребенок, я не преувеличивал. Он думает точь-в-точь, как восьмилетнее дитя, и даже подпись свою ставит с большим трудом. Не забывай, что империей управляет принц Меттерних.
— Так что, мы не поедем во дворец?
— Поедем, но не играть в карты. Это всего лишь приглашение на игру в солдатики.
Горация непонимающе взглянула на Джона Джозефа:
— Играть в солдатики? С королем?
— Да, почему бы и нет? — слегка раздраженно ответил Джон Джозеф. — Его любимого оловянного солдатика зовут моим именем, и в его военной комнате — он целую башню занял макетами сражений! — я веду в бой австрийскую армию против самых разных врагов — от гунна Аттилы до Наполеона Бонапарта. Я победил даже самого Чингизхана!
Горация недоверчиво покачала головой:
— Не знаю что и сказать! Это было бы забавно, если бы не звучало столь патетически.
— Что в этом патетического? Он совершенно счастлив в своем игрушечном мире. Я люблю императора. Он куда добрее, чем все эти блистательные заговорщики, что толпятся вокруг него. Уверяю тебя. Мне часто кажется, что я был бы счастлив не расставаться с ним.
Он повернулся, плеснул горячей воды в таз и начал умываться.
— Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой? Вдруг я испорчу вам игру… — Горация вдруг почувствовала необъяснимый укол ревности.
— Едва ли было бы разумно не повиноваться высочайшему приказу, — Джон Джозеф озабоченно скреб бритвой подбородок. — Но если ты чувствуешь, что можешь все испортить, я, пожалуй, мог бы придумать какие-нибудь извинения.
Сказаны эти слова были так легко, что Горация призадумалась: ей показалось, что Джон Джозеф любит императора больше, чем се, и она стала сомневаться, добьется ли когда-нибудь от мужа настоящей любви. На мгновение она почувствовала себя совершенно одинокой: ее муж был рядом с ней, но она его интересовала куда меньше, чем его собственные дела. Она вздохнула: