— В настоящий момент он в Гастингсе и лежит дома, в постели. Его отпустили на побывку перед тем, как он на три года застрянет в Индии, и в первый же день его угораздило растянуть лодыжку, — голос Хелен стал несколько мягче. — Я беспокоюсь за него, Кэйро. Вернувшись из Канады, он сильно изменился. Мне кажется, с ним произошло что-то ужасное.
— А у него сохранился его волшебный дар?
— Не знаю. Он стал очень замкнутым. Он уже не похож на того мальчика, с которым вы дружили в детстве.
— Мы с Фрэнсисом придем завтра навестить его. А наш милый Элджи, — она с обожанием взглянула на деверя, — чересчур жизнерадостен для спальни больного.
Кэролайн и Хелен улыбнулись друг другу, и Элджернон, словно почувствовав, что говорят о нем, повернулся к ним и произнес:
— Клянусь Юпитером, миссис Уордлоу, это чудесный городок. В моем справочнике, — он помахал увесистым томом, — говорится, что Гастингс — один из самых красивых городов Англии. Думаю, завтра мне стоило бы прогуляться до «Светлой Глен».
Кэролайн ответила:
— Превосходная идея, Элджи. Мы с Фрэнсисом отправимся навестить моего кузена, и ты будешь предоставлен самому себе.
Элджернон даже фыркнул от удовольствия:
— Ну, не знаю, как там и что, но я зря времени не потрачу, Кэйро. Я так люблю новые места, ты же знаешь.
Время словно задремало. В гарнизоне в Буде, расположившемся на берегу Дуная в угрюмой крепости Пешт, Джон Джозеф Уэбб Уэстон странствовал в своих сновидениях. Ему снилось, что он снова оказался в замке Саттон и стоит в одиночестве посреди Большого Зала.
Отовсюду до него доносятся голоса веков. Он слышит, как Фрэнсис Уэстон обращается со словами любви к Роузи Пиккеринг; слышит, как Анна Болейн пост своему королю; как Мэлиор Мэри восторгается оттенком глаз какого-то малыша; как королева Елизавета приветствует Генри Уэстона, оценивающе глядя на него, словно гадая, действительно ли их произвел на свет один и тот же отец.
Джон Джозеф слышит, как поют звездные хоры, как взрывается комета. Как сливаются воедино в согласной мелодии прошлое и настоящее. Нет ни дня, ни ночи. Нет ничего, кроме нерасторжимого единства всей вселенной. Он вплотную подошел к разгадке великой тайны…
А потом все пропало — иначе и быть не могло, если ему суждено было оставаться на земле в здравом рассудке, — и сон его стал спокойнее. Ему приснилось, что он идет по Парадной Лестнице к Длинной Галерее и видит, что здесь до сих пор часовня. В конце галереи, возле алтаря, его ждет Невеста. Лицо ее скрыто под белой фатой, сквозь которую просвечивают огненные кудри.
— Поторопись, — произносит она, не поворачивая головы. — Я уже готова. Разыщи меня.
— Это ты? — отозвался Джон Джозеф. — Ты — та, что мне снилась?
— Да, — отвечала она. — Я — твоя судьба, твое прошлое, настоящее и будущее. Только узнай меня, когда встретишь. Это все, о чем я прошу тебя.
— Я всегда тебя знал.
— Но узнаешь ли, когда придет время?
Видение растаяло. Джон Джозеф вернулся в Венгрию, теперь ему снились самые обычные вещи — пушки, лошади и растущее недовольство этого некогда гордого народа. Он услышал голос поэта: «У нас под ногами лежат континенты и океаны, золото и серебро, у нас сильные крепкие руки, богатый и прекрасный язык, — у нас есть все, кроме согласия и свободы».
Джон Джозеф проснулся пасмурным прохладным летним утром и вдохнул воздух, напоенный запахом близкого мятежа. И в эту минуту он не понимал, что же ему ненавистно больше: эта чужая страна, готовая вот-вот взорваться изнутри, или ужасный саттонский особняк с его проклятием.
В это утро, серое и холодное в Буде, но яркое и солнечное над английским побережьем, Элджернон Хикс проснулся ровно в шесть часов и соскочил с постели. Распахнув окно, он высунул голову наружу, повел носом в сторону моря и проделал серию дыхательных упражнений. Потом он достал из-под кровати полотняную сумку, извлек из нее походный эспандер и принялся накачивать мышцы, присвистывая на высоких нотах.
Закончив делать зарядку, он надел рубашку с высоким воротничком, брюки, короткую куртку и яркий шейный платок, закрепив его булавкой. Взяв под мышку широкополую фетровую шляпу, он спустился вниз.
Там он на скорую руку позавтракал: сосиски, бобы, изрядное количество ветчины и несколько яиц были проглочены горячими в одно мгновение; за ними последовал добрый ломоть хлеба и множество чашек чая. Затем, быстренько проглядев «Таймс» и передав с официантом записку для Фрэнсиса и Кэролайн, он вышел за дверь навстречу утреннему солнцу.
Повсюду кружились чайки, оглашая бескрайнюю синеву пронзительными криками.