На том собрании план окончательно сформировался, точнее, оброс определенными деталями. Каждый внес свою лепту в его составление, пока кто-то очень уж умный сказал, что не выгорит эта авантюра. Толстяк, уязвленный в самое сердце таким неверьем в его план, сразу поддержал этот бессмысленный спор. Поэтому он так и бегал все утро, будто бы ему больше всех надо было. Теперь все встало на свои места. Оказывается Толстяк попросту поспорил на деньги, а я уже не весть что думать начал.
Вот только почему его идею поддержал Гаретт, я уже не мог объяснить. Не мог же он решить, что то, что придумал Тейт вполне приемлемо для единичной операции? Но чем-то ему она все же понравилась. Может быть, своей наглостью? Вопросы, вопросы, одни только вопросы. И почему-то никто так и не спешит на них отвечать. Придется самому пораскинуть мозгами. Я быстренько перебрал все, что мне было известно, стараясь отыскать новую информацию.
— Тише, Гром, — я похлопал нервно всхрапнувшего вороного жеребца по шее, отвлекаясь от мозгового штурма. Конь застоялся на одном месте и хотел сорваться с места вперед. Я через жёсткое седло чувствовал таящуюся подо мной силу, которая привыкла тягать рыцарей, закованных в полный латный доспех. Я очень хорошо его понимал, самому все это надоело. После моего прикосновения конь немного успокоился. Все же слишком хорошо он был натренирован, поэтому быстро пришел в себя. Я ещё не до конца привык к этой лошади, но думаю мне и не надо. С уверенностью могу сказать, что недолго я буду на нем ездить. В конце концов, мне вернут мою спокойную кобылку, а с ним придется расстаться. Поэтому я постарался к нему не слишком привязывать, хоть мне он очень нравился. Реальное воплощение идеального коня. Но как бы то ни было, новое имя я ему уже придумал. Первое, что пришло в голову, когда я взглянул на это великолепное животное. Вот так вороной жеребец обрел имя «Гром».
Еще один вопрос был в том, что же вез этот караван, но эту информацию выбить так и не удалось. Единственное, что было достоверно известно это то, что груз был весьма дорогим, поэтому Гаретт и согласился на предложенный Толстяком план. У меня были свои мысли на этот счет, но ими я не с кем не поделился, оставил при себе. Попросту готов был отдать руку на отсечение, что Гаретт знает, что за груз везет караван, но намерено это скрывает. Тем более зачем было ввязываться в это все, если игра не стоит свеч? Попросту чтобы достать кота в мешке? Рисковать жизнью ради нескольких мешков муки? Устраивать такой маскарад не зная, что же тебя ждет в конце? Не поверю, что бы мы тратили силы на неопределенный результат.
— Ужасная у тебя фантазия на имена, — ответил я, уставившись вперед на пустынную дорогу, на которой мы уже торчим два часа. И с каждой прошедшей секундой мне начинает казаться, что те пленники рассказали не достоверную информацию и сегодня никто здесь не проедет.
— У тебя тоже, — хмыкнул Толстяк и по привычке потянулся к фляге с вином, которой не оказалось на его поясе. Тейт скривился и отдернул руку. На сегодня его фляга покоилась в одной из повозок, чтобы не соблазнять его.
— Туше, — признал я, что он очень хорошо ответил на мой выпад относительно придуманного им имени. Даже не стал утруждать себя, чтобы хоть как-нибудь изменить его. Поэтому стоило признать, что мы с Толстяком не умели придумывать имена, но это не самое важное умение.
— Не важно, — скривился я, мысленно обругав себя последними словами. Жаль, конечно, что именно это пришло в голову, но это, как мне показалось, было наиболее подходящим словом в данной ситуации. Еще бы хватило ума подумать, что это было сказано на одном из языков моего мира.
Я постепенно успокоился. Ничего уже не поделать. Прокол, есть прокол. Сказанного не воротишь, как говорится, но с такими оговорками надо было завязывать. Слишком уж часто они случались. Иногда я попадал в такие вот неловкие ситуации, когда по чистой случайности произносил слово на одном из языков моего мира. Чистейший французский вообще не был похож ни на что когда-нибудь мной слышимое здесь, а компания наемников могла изъясняться на разных языках этого мира. Поэтому с уверенность могу сказать, удивление Тейта было искренним. Думаю, он никогда не слышал ничего подобного, даже чего-нибудь отдалённо похожего. Как бы его любопытство не взыграло, и мне бы не пришлось понять значение этого слова.