— Когда эту проклятую дорогу ремонтировали в последний раз? — пробурчал я, закашлявшись от пыли, свербевшей в глотке. Хотя сейчас её было не так много, но во рту всё равно стоял привкус земли.
— Норс, ты же из этих мест. Когда эту дорогу построили? — спросил Питер Винс прищурившись. Была у него такая необычная привычка. При обращении к кому-то Винс обязательно прищуривался. Я сперва этого не замечал, но спустя неделю стал больше узнавать своё новое окружение и подмечать некоторые их особенности. Почему-то я сперва думал, что у него проблемы со зрением. Но на само деле все было намного сложнее. У Винса это была выработанная годами мимическая реакция на разговор с кем-то, в конце концов превратившаяся в своеобразный рефлекс. Винс даже не замечает, что сейчас, как и всегда, прищурился.
— Ещё при прадедушке нашего прошлого короля, — с ленцой ответил Норсен Дирзк, мужчина лет тридцати с усталыми серыми глазами и постоянной грустной улыбкой, которая всегда украшала его простое лицо, увенчанное тонкими каштановыми волосами, выбивающимися из-под овального шлема с наносником. — Лет двести назад.
— Вот тогда-то она в последний раз и ремонтировалась, — заключил Питер и натянул упавшую за спину соломенную шляпу, купленную в какой-то из деревушек, где мы останавливались на ночлег с отрядом. Этот предмет гардероба полностью приковывал моё внимание каждый раз, когда я смотрел на Винса. Это как дать балерине двуручный меч и заставить её танцевать с ним. Все взгляды неуклонно буду следить за движениями этой железяки. Примерно такое же впечатление вызывала эта шляпа, натянутая на голову воина в полном доспехи. Этот головной больше бы подошёл какому-нибудь крестьянину, но точно не Винсу с его пластинчатом доспехом и черным плащом.
— Не думаю, что она бы смогла продержаться столько времени без какого-либо вмешательства, — со здравым скептицизмом сказал я и оглянулся назад, стараясь рассмотреть основной отряд, движущийся в полукилометре позади. Но единственное, что я смог увидеть это пустую дорогу, тянувшуюся между высокими деревьями и редким кустарником.
Мы вчетвером были так сказать разведывательным отрядом, двигающимся постоянно впереди. Самым большим плюсом этого было то, что дорожная пыль практически не поднималась вверх и не успевала дойди до моего носа. Правда сегодня почему-то было совершенно наоборот.
— Гномы, — Норсен протянул одно слово и замолчал, заставив меня болезненно поморщиться. Дирзка можно было описать одним емким словом — эргономичный. Он никогда не делал ничего с полной самоотдачей, а прибывал в таком полу расслабленном состоянии. Этакий ленивец в человеческом обличье. Но в следующий миг Норсен смог меня слегка удивить, продолжив говорить всё тем же скучающим голосов, будто бы ему безразлично всё происходящие, без какой-либо эмоциональной отдачи, но с какой-то неуловимой интонацией, которая появилась в его голосе. — Проклятые коротышки!
— Что с гномами? — терпеливо переспросил я, стараясь не обращать внимания на смеющегося демоном. На Дирзка было бесполезно злиться. Ему было глубоко фиолетово до твоих чувств и того, как ты к нему относишься. Сложный человек — слишком меткое описание Норсена Дизка. Но такое можно было сказать об каждом из всей той разношерстной толпы, присоединившейся к отряду. Сложные люди… либо же странные.
— Норс хочет сказать, что подгорный народец приложил руку к каждому каменному блоку, положенному в эту дорогу. А в любом строительстве эти коротышки настоящие мастера. Кто бы что ни говорил, но таких редко где сыщешь, — сказал Питер Винс и замолчал, будто бы этой фразой он смог объяснить мне всё непонятное. Либо же это были настолько прописные истины, что их не знаю только совсем малые дети. И ещё я.
— Каждый камень в этой дороге был зачарован с помощью магии земли, которой в совершенстве владеют гномы, — раздался голос того, кого я совершенно не ожидал услышать. Наранес слегка притормозил и его лошадь поравнялась с нами. Парень слегка подозрительно посмотрел на меня. Я же удивленно посмотрел на него, притворившись, что и так знал то, что сказал. В последние время о часто подсказывал мне те или иные вещи об окружающем мире, особенно когда на моем лице было написано непонимание. Но всё равно не часто удавалось слышать, как Орин вступает в какой бы то ни было разговор. Обычно он держался особняком и мог перекинутся несколькими фразами только со мной или Толстяком. — Так мне ещё дедушка рассказывал.