Самое занимательное было в том, что этим утром я был полностью согласен с Норсеном. Во всем, включая его немного мрачный взгляд на окружающий мир, особенно это проявлялось, когда приходилось поднимать глаза немного вверх и наблюдать за двумя раскачивающимися почти над нашими с ним головами безжизненными телами. Мы с Норсеном стояли возле импровизированной виселицы, в которую превратились раскидистые ветви старого дуба не одно десятилетие, если не столетие, тянувшего свои огромные руки-лапы и крючковатые пальцы к солнечному свету, чтобы в конечном итоге превратиться в подобие эшафота для этих бедняг, чьи лица были спрятаны под плотной серой тканью, натянутой им на головы. Пеньковых веревках от легкого утреннего ветерка, медленно раскачивающего два тела, жалобно скрипела, будто бы плача от той тяжести, которая на неё свалилась. А тела продолжали раскачиваться в предрассветной темноте, разгоняемой лишь несколькими слабыми кострами. Взад-вперед. Взад-вперёд… Было что-то гипнотическое в этом однообразном движение. Сложно описать чувство. Глаза сами собой постоянно возвращались к рассматриванию корявых ветвей дуба. Я заворожённо смотрел на то, как эти два тела ударяются друг об друга и снова расходятся в мрачном танце.
Пленники. Вот что с ними стало. Логическая цепочка быстро выстроилась у меня в голову, даруя ответы на незаданные вопросы. И не нужно было никакого суда и судьи, чтобы вынести приговор и определить меру наказания. Такая судьба была уготована всем тем, кто встал на большую дорогу с целью грабежа и насилия. В этом мире все слишком хорошо знали, как нужно было поступать с разбойниками и преступниками. Их могла ждать только такая толстая веревка, что навсегда бы оборвала их жизни, или же каторга на рудниках, которые были раскиданы по всему королевству и с нетерпением ждущих новых работников, решивших встать на путь исправление. Жаль, что не по своей воли, преступники готовы были искупать свои грехи перед королевством.
Смотря на двух висельников, я продолжал вспоминать, как начиналось это утро. Мои мысли вернулись к моему доспеху, с которым я решил распрощаться. Нагрудник, как и поддоспешник залитый моей кровью, я с грустью зашвырнул в лес. Они мне уже бы никак не пригодились.
Я прицепил ножны с саблей к своему поясу и начал собираться. Так как вещей у меня осталось не так уж много, облачаться в доспехи мне больше не надо было, то всё прошло практически молниеносно. И единственной задачей, которая встала передо мной, было седлание лошади. Много времени привычная работа у меня не заняла, с этим я справился за десять минут. Путь обещал быть долгим. Мои сборы были быстрыми, что не могу сказать про то, как просыпался весь лагерь. Единственным спокойным островком во всём этом хаосе были уже собравшийся Норсен и я, сидящий на лошади рядом с ним и наблюдавший за перемещающимися людьми и четвероногими животными, снующими из одного края в другой.
И в конечном итоге наш отряд выдвинулся в путь, когда на горизонте начала появляться узкая светлая полоска, а голубая луна стала исчезать в постепенно белеющем небе. И снова в путь, который практически не изменился: по бокам рос всё тот же пышный лес, а впереди и позади тянулась полоска желтой дороги со всеми своими изгибами и ямами, встречающими почти на каждом шагу. Эта картинка, стоящая перед глазами, мне надоела после пяти минут неспешной езды, поэтому я отпустил руки, полностью отдавая выбор пути на откуп лошади. Она не должна была сбиться с пути, ведь мы шли плотной группой. Сам же я задремал. Не думал, что когда-нибудь удастся такое провернуть, но за то время, пока я был в роли всадника самым значительным моим достижением было то, что я научился спать в седле, благо скорость и относительная ровность покрытия, по которому мы двигались этому способствовало. Или же всему виной покачивания моего транспортного средства, действующие на меня усыпляюще? Не могу ответить. Так я потерял счёт времени и приступил к тому, что принялся восстанавливать упущенные часы сна.