Последними, кто пересек незримую границу этой деревушки, отделяющую её от всего окружающего мира, были я и Толстяк, который протиснулся сквозь этот лаз и аккуратно поставил на место выбитое Аннасом бревно. Оглянувшись, я хмыкнул. В казавшейся монолитной стене было невозможно рассмотреть, что здесь был проход, также как нельзя было определить, что кто-то выходил этим путем.
— Проклятие, — было первое слово, произнесенное мной, когда я отошел от околицы на расстояние не больше десяти метров. Просто оно очень хорошо охарактеризовала ситуацию, в которой мне предстояло оказаться. Здесь ровная земля заканчивалась и начинались неухоженные владения деревьев, которые подстроили местность под себя и чихали на человека, что был воспитан в бетонном городе. Поэтому прежде чем ступить под сени этих лиственных гигантов, я задумчиво остановился. Призадуматься было над чем. Разумно было бы взять с собой хотя бы парочку факелов, но такими вопросы обдумывал видимо только я один, потому что все остальные шли вперед с целеустремлённостью ослов, увидевших перед своим носом морковку. Чтобы не отстать, мне не оставалось ничего больше как последовать за ними.
Прогулку по лесной чаще этой весенней ночью я ещё долго буду вспоминать нехорошими словами, которые вряд ли когда-нибудь внесут в общеизвестные словари. Луна, которая до этого хорошо освещала наш путь, скрылась между кронами деревьев, оставляя только узкие полоски света, которые больше мешали глазам привыкнуть к окружающей темноте, нежели помогали разбирать дорогу впереди. Поэтому приходилось проклинать каждую веточку, попадающуюся под ногами. Об неё я всенепременно спотыкался, также как и обязательно налетал на куст какого-то колючего кустарника, растущий рядом. Его колючки основательно застревали в ткани моих штанов, доставляя неописуемое удовольствие при ходьбе. Вот только трудности с передвижением, казалось, что испытывал только я. Толстяк со своей комплекцией только посмеивался надо мной, обходя все препятствия с легкостью балерины танцующей на сцене. Этому я мог только позавидовать. К концу нашего недолгого пути мне уже начало казаться, что он прекрасно видит в ночных сумерках, поэтому я пристроился за ним, все больше утверждаясь в этой мысли. Ведь тогда-то мои мучения и кончились. Ноги больше не цеплялись за ветки и не попадали в глубокие ямы, что частенько попадались под лесным покрывалом.
Отблески света я заметил ещё издалека. Слишком хорошо оранжевый огонёк выделялся среди силуэтов деревьев. Мысленное проведя линию, я определил, что именно к нему и направлялся весь наш отряд. Все равно больше в лесу ничего примечательно не было и не могло быть. Это моё предположение подтвердилось, когда мы наконец вышли из чащи на небольшую открытую полянку, на которой горел большой костер. Над ним жарились нанизанные на тоненькие прутики парочка аппетитных кроликов, которые по появившейся на них корочке были почти готовы. Возле огня сидело пятеро человек, которые спокойно восприняли наше появление. Раздалось несколько приветственных выкриков и весь видимый переполох закончился.
Вот только, как оказал ось, одного человека мой беглый взгляд смог пропустить. Я не сразу смог заметить парнишку лет шестнадцати, лежавшего связанным немного в отдалении от костра. На него никто не обращал внимания, будто бы его вообще не существовало, пока наша группа не подошла. Он молча шмыгал разбитым носом, из которого небольшими ручейками стекала кровь. Только по этим повторяющимся звукам я и смог определить в этом темном силуэте человека.
— Шустрый, — насмешливо пояснил кто-то из сидящих за костром, видимо увидев мой взгляд, рассматривающий пленника, который совершенно не выглядел опасным. Всего лишь тощий парнишка, который даже мышку вряд ли сможет обидеть. — Пришлось побегать за ним по лесу. Ещё повезло, что он почти на нас вышел. Перепутал, видать, наш костерок с чьим-то другим.