Мужчина уже вошёл в раж. Он носился из стороны в сторону, не забывая ничего проконтролировать. Он смотрел на каждое действие на базе. При этом совершенно непонятно было: для чего? Половина делалась бы и без его непосредственного участия. Если можно так выразиться - само. Рабочие, выполнявшие чёрную работу, были опытными. И каждый знал своё дело отлично, а ещё за компания мог подменить отошедшего по нужде или по требованию товарища-коллегу.
Однако Семёныч искренне верил, что без него точно ничего не сможет и не может произойти. Даже если на площадке во время работы возникал смешок или даже общий хохот, начальник смены непременно отел узнать от чего это произошло. Мужчина выскакивал словно из ниоткуда и, если не слышал всей прелюдии, туту же требовал её незамедлительно рассказать. И на это затем тратилось больше времени, если бы был просто отдан приказ замолчать и работать. Но рабочие начинали рассказывать - подчас с употреблением незнакомых постороннему терминов и фраз, давних случаев и прозвищ. От этого смешная история буквально через минуту казалась глупой и совершенно неинтересной любому - в том числе и самим смешившим. Словно добиваясь этого, Семёныч в конце произносил:
- И всё?...
Или даже так:
- И вы над этим смеялись что ли?
И через секунду каждый чернорабочий чувствовал, как на сердце где-то в районе главных артерий медленно и очень долго протягивали струну или кусочек колючей проволоки. И каждый решал, что начинает ненавидеть своего маленького напыщенного начальника смены чуточку больше. Причём Семёныч сам любил шутить. Или делать вид, что шутит. Или даже проявлять некую заботу. Эдакую отеческую заботу перед вчерашними злостными нарушителями закона. Как бы заменяя им отца. Хотя начальник смены был в полтора раза моложе большинства работавших под его надзором. Эти минутки или более длительные промежутки времени носили для самого Семёныча название "время поднятия духа". Но вряд ли кто-нибудь чувствовал нечто подобное. Разве что где-то далеко-далеко, никому не показывая из-за опасения насмешек или даже тумаков. Одно было ясно точно - сколько бы не было этого времени поднятия духа, но всё оно вместе не могло заглушить те неприятные ощущения после придирок не по делу к работавшим. Поэтому все без исключения делали понимающий вид, иногда сочувственно или с неким патриотизмом махали головой, делали соответствующие призывные движения руками, - в общем, всем видом старались дать понять, что слова коснулись глубин души каждого. Делалось всё, понятное дело, чтобы наконец-таки ушёл куда-то в сторону Семёныч. И тот отходил, непременно долго бросая молниеносные, едва заметные взгляды в сторону окон кабинета директора.
Наверняка в голове невысокого и ущербного в физическом плане мужичка сквозило в этот момент что-то подобное:
"Наверняка, смотрит! Видел, как я их приштопорил... Похвалит... Или не виделн шут с ним. но всё-таки видел? Не видно!"
Вот и сейчас Семёныч старался быть везде. И в первую очередь увидел разговоры Евдокима с водителем грузовика. Хотя...:
- Чего стоим? Кого ждём? - по слогам сказал Семёныч. - Надо же садиться за урль и чесать во-о-он туда!
Мужчина указал рукой направление - к вяло передвигавшемуся на самой производственной базе вдоль высоких куч металлического лома. При этом улыбку начальник смены изобразил как можно более проникновенную и искреннюю. Так, что в ней читалось нечто в стиле: "Ну, чего тупим, идиоты?"
- Это - новый начальник смены. Мой сменщик. Мы будем по очереди работать: то тут, то на северах! - махнул в только одному ему известном направлении Семёныч. - Ещё налюбуетесь друг на друга, ненаглядные! - не мог не съёрничать под конец мужчина.
- Ненаглядные! - тут же прыснул за его спиной Пугало и, поняв, что привлёк тем самым к себе внимание, побыстрей добавил. - Давай двигай шибче! Думаешь, что один у нас такой на разгрузке! Один садись и ехай!
- Я твоего прихвостня, - сделал показной замах водитель Борис и с шумом сплюнул, - когда-нибудь....
- Но-но-но!... - оступил на пару шагов, пятясь, Пугало.
- Сейчас он дело говорит! - заговорил обычным своим тоном, убрав с лица улыбку, Семёныч. - Давай собирайся и к гусенице! Один. Чего вам там толпами бродить?! - по-старчески кряхтением и как будто бурчанием закончил он.
- Да знаю я! - Борис ещё раз сплюнул и сделал движение, словно выбрасывает куда-то в сторону сигарету, хотя она уже была выброшена некоторое время назад, после чего мужчина сел за "баранку".
- Гусеницами мы зовём наш Шакман. Или "Шахимат". - Обернулся Семёныч к Евдокиму. - Вообще это был экскаватор поначалу. Но потом мы выяснили, что на него можно присобачить всё, что угодно. Самые разные насадки существуют! Как в конструкторе советском...