Торопливо расстегиваю привязные ремни, чтобы выброситься из кабины, когда самолет начнет кувыркаться на болоте. И только успел это сделать, как макушка сосны хлестнула но крылу. Чтобы чуточку приподнять машину, хватаю ручку управления полностью на себя. На какой-то миг «як» застывает в воздухе. «Родной, продержись еще секундочку…» «Як» внял моей мольбе, держится. Молодчина! Ну, еще! Нет, он окончательно потерял скорость, проваливается и, подминая под себя деревья и кусты, грузно плюхается на болото.
Машина уже не в моей власти, а во власти инерции, которая может и перевернуть ее, и раздавить меня, поэтому бросаю управление и опираюсь руками о кабину. Теперь готов ко всему: самолет начнет кувыркаться — пригну голову к коленям, чтобы деревья не оторвали ее, резко остановится — не ударюсь головой, а если будет тонуть — выскочу.
«Як» и в последний момент не подкачал. Разбросав по сторонам кустарник, он поднатужился и, как лодка, проскользнв по воде еще несколько метров, выполз на поляну.
Неожиданность — коварный враг для летчика. Ее в полете ждешь постоянно, к ней вырабатывается иммунитет. И сейчас, приземлившись, я подготовился к встрече с фашистами. В руке пистолет на взводе. И — никого. Никто ко мне не бежит, ничто не шелохнется. Все словно застыло. Противник, очевидно, притаился, чтобы с меньшими потерями схватить меня. Настороженно озираюсь. Дуло пистолета следует за взглядом. Ни души. Воронки от бомб и снарядов. Самолет остановился метрах в пяти перед одной из таких ям. Они напорошены снегом, и с воздуха заметить их было невозможно.
Шум пронесшегося надо мной самолета заставил взглянуть в небо. Иван Андреевич! Он выпускает шасси и делает разворот. Собирается, очевидно, сесть рядом со мной. Единственное мое спасение — он: сядет н я с ним улечу. Но может ли здесь приземлиться «як»? Поляна метров триста на девятьсот. Но размерам подходит. А окопы и воронки? Нет, здесь «як» не сядет, тут может опуститься только По-2. — Ваня, садиться нельзя! Пли домой! — кричу по радио. По радио не работает. Пулей выскакиваю из кабины, машу, чтобы улетал домой. А Иван Андреевич, под охраной Лазарева и Коваленко, упорно снижается, рассчитывая приземлиться возле моего «яка». Не видит сигналов. Тогда я, позабыв о всякой предосторожности открыл стрельбу в сторону Хохлова. Но и это не помогло.
Иван у самого берега болота коснулся колесами земли. Самолет побежал. Я наперерез ему. Впереди рой воронок-могил. То ли он заметил меня, то ли увидел ямы — резко дал газ. Мотор взревел, «як» отскочил от земли и, покачиваясь, поплыл над воронками, набирая скорость.
Друзья ушли домой. Странное дело — тишина отдалась во мне болью и каким-то раздирающим голову шумом. С тревогой огляделся, мак бы отыскивая, что это значит. Никою. А тишина шумит. Это остывают нервы. Нервы, точно металл, могут накаляться, остывать, и, видимо, это можно слышать и чувствовать.
В тонком слое снега замечаю торчащую, как иглы, прошлогоднюю стерню. А где домик? Он от меня далековато. Но теперь я разглядел, что это не домик, а обыкновенный сарай. Н таких обычно хранят сено. Иду к нему. В сарае одной стены нет, а внутри что-то чернеет и шевелится. Когда подошел ближе, разглядел — танк, с наведенной на меня пушкой. Танк с крестом. Рядом с ним два человека. Они шагнули за танк. Так вот почему тишина: фашист прицелился. Теперь я от его снаряда никуда не денусь. Мое оружие — пистолет — бессильно. Я остановился. Бежать? От снарядов — то? И поблизости пет ни одной воронки. Всё против меня.
Не знаю зачем, разглядываю свой ТТ. Снимаю перчатки и бросаю на землю. Теперь они не нужны. Нужен только пистолет. Когда грозит неминуемая гибель, остается единственная разумная возможность — сохранить свое достоинство.
Меня сковало спокойствие, чересчур холодное. Ни до мной огромное небо, яркое солнце, под ногами негостеприимная земля. Я всем телом ощущаю ее выпуклость. Она словно специально здесь изогнулась, чтобы я не мог укрыться от танка. Я одинок и беспомощен.
— А ну, выше голову! — командую себе. Голос чужой. Кажется, говорю не я, а кто-то другой.
Я подчиняюсь ему и, сжимая пистолет в руке, шагаю на танк, на пушку. Шагаю быстро, отчаянно.
Почему не стреляют? Хотят взять живым? Не выйдет! У меня в руке пистолет с восемью патронами. Нет, с девятью: один в стволе. Можно стрелять сразу, навскидку, не отводя затвор… О ужас! Ведь у меня в пистолете может но оказаться ни одного патрона. Все, наверное, выпалил, сигналя Хохлову. От растерянности и испуга я остановился, не зная, что делать. В такие переплеты не часто приходится попадать.
Первая мысль — зарядить пистолет. Для этого нужно вынуть запасную обойму с патронами из кобуры. Но в этот момент меня могут схватить. А если не окажется патрона в пистолете, как я буду защищаться? Я сам иду в руки к фашистам. Перезарядить! Немедленно перезарядить!!!
Миг — и запасная обойма в пистолете. Я весь в готовности к бою. Кругом по-прежнему тишина. Она давит, пугает. А громадина танка уже передо мной. Сверху люк открыт.
— А ну, вылазь! — кричу на танк. — Вылазь!
В тишине только протяжное эхо откликнулось мне. С упрямой злостью кричу еще, ругаюсь и, наконец, прыгаю на танк, заглядываю в люк. Пусто. От радости подкосились ноги, н я, обессиленный, опустившись на металлическую коробку, сполз на землю.
Счастье. Миг счастья! Я ликую. Вскакиваю: где же люди? От них только след на снегу остался. Кто они и почему скрылись? Нужно быть наготове.
Вскоре тишину мертвой поляны с мертвым танком н моим самолетом разорвал гул двух «яков». Вслед за ними появился По-2. Под прикрытием истребителей он приземлился.
За мной прилетел Пиан Андреевич. Вверху, охраняя нас, кружились Лазарев и Коваленко.
В Полесье противник не имел сплошной обороны. Она состояла из опорных пунктов и узлов сопротивления, созданных в городах и селах, на дорогах н возвышенностях. Я и сел на участке, не занятом фашистами. Повезло.
Случай иногда решает наши судьбы…
Весеннее наступление 1-го Украинского фронта началось в марте рассекающим ударом из района Шепетовки в общем направлении на юг, на Черновцы. Цель этого удара — отрезать отход на запад вражеской группе армий «Юг».