— Уж там как придется. Надо будет — и на плетне поплывешь.
— Чего там на плетне. Видите, сколько за нами паромов на машинах везут. Все предусмотрено…
— Эй вы, мимо-харьковские, чего остановились?..
— А ежели ты харьковский, так помалкивай!..
Дивизия генерала Сизова вместе с другими войсками подошла к Харькову, но накануне решительного штурма ее вдруг перебросили на другой участок фронта. Так и не довелось ее бойцам и офицерам побывать во второй столице Украины. Это очень огорчило разведчиков.
— Не быть нашей дивизии Харьковской, — сокрушенно говорил Ванин, по случаю легкого ранения опять находившийся «в обозе», то есть при Пинчуке.
— Выходит, так.
— Чего доброго — еще Мерефинской назовут!
— И это может быть. На Мерефу путь держим.
— Что и говорить — обидели нас!
— Генералу небось досадно.
— Еще бы! Старался «хозяин» первым войти в город, а оно вон как получилось…
— Вот незадача… — проворчал Кузьмич, вымещая досаду на немецких битюгах, дарованных ему Сенькой. — Стало быть, в Мерефу…
— Да что вы расхныкались! Командование знает, как надо поступить, — безуспешно пытался успокоить огорченных солдат Мишка Лачуга. — Вот я, когда у генерала был…
— Командование-то знает, да нам-то оттого не легче!.. — перебил его Сенька: он был очень расстроен. — Мне, может, этот Харьков уже во сне снился, а теперь изволь-ка, Семен Батькович, прозываться Мерефинским…
— Мерефа тоже советский город, — возразил Лачуга.
— Сам знаю, что советский. Я против ничего не имею, — стоял на своем Сенька, — но пусть бы его брали второстепенные части. — Ванин был глубоко убежден, что такие части существуют, и уж никак не думал причислить к ним свою дивизию.
— Ничего, Семен, будем называться Днепровскими, — попытался еще раз успокоить разведчика Михаил. — Уж мимо Днепра мы никак не пройдем.
— Днепровскими? За реки названия не дают… Ведь нам в самый раз было в Харьков идти — и вдруг…
— Видишь, чего ты захотел! А помнишь хутор Елхи? Три месяца мы не могли взять этот разнесчастный хуторишко, а в нем всего-то навсего было две хатенки, да и от них оставались одни головешки. А как мы мечтали овладеть этими Елхами! Вот тогда действительно они во сне нам снились. А теперь ему города мало. Силен ты, парень!
— Так то было в сорок втором. А сейчас — сорок третий!.. — не сдавался Ванин. — Мне, может, скоро всей Украины будет мало. Берлин, скажу, подавай!
Солдатский говорок медленно плыл вместе с облаками пыли над небольшой проселочной дорогой, по которой двигались обозы и хозяйственные подразделения. Хорошие дороги они уступили танкам и другой боевой технике.
В споре принимали участие все, кроме Пинчука. Петр отмалчивался. Он полулежал на повозке Кузьмича, подложив себе под спину мешок с солдатским бельем, и сумрачно оттуда поглядывал. На его усищах нависла пыль, и оттого усы были бурые и тяжелые. Молчание Пинчука при обсуждении столь животрепещущего вопроса показалось Сеньке в высшей степени подозрительным. Он несколько раз пробовал заговорить со старшиной, но Пинчук упорно молчал. В конце концов Семен решил сделать хитрый ход.
— Так-то, Петро Тарасович, любишь свою Украину, — вкрадчиво начал он издалека. — Неукраинцы и то болеют за нее душой, жалеют, что в Харьков не попали, спорят, волнение у них и прочее. А ему — хоть бы что! Сидит как глухонемой. Усы свои опустил. Я вот саратовский, и то…
— Звидкиля ты взявся? — тихо и серьезно осведомился Пинчук, поворачиваясь к Сеньке. Глаза его, всегда такие добрые, сейчас зло прищурились: — Причепывся, як репей…
Однако на этот раз Ванин не испытывал перед Пинчуком обычной робости и не думал «отчепиться», твердо решив пронять упрямого хохла.
— Нет, не любишь ты свою Украину, — настойчиво продолжал он, скорчив обиженную рожицу.
— Що, що ты сказав?.. — потемнел Пинчук.
Ванин присмирел.
Но вспышка Пинчукова гнева была короткой. В конце концов, он понимал, что саратовцу страшно хочется вовлечь его в беседу. Глаза Петра быстро потеплели, и он уже заговорил добрым голосом:
— Дуралей ты, Семен. Хиба ты розумиешь, що в мэнэ тут, — левая широченная ладонь закрыла половину его груди, и сам Пинчук побледнел, как от сердечного приступа. — Две болезни я маю зараз.
Сенька забежал сзади и, подпрыгнув, присел на повозке. Слова Петра не давали ему покоя. Об одной «болезни» Пинчука он догадывался. Узнал о ней только сегодня утром. Проснувшись под повозкой, он увидел Пинчука сидящим на дышле. Петр склонился над чем-то и тихо, чуть внятно бормотал: