как хотел. Пинчук и Кузьмич -- эти два неутомимых государственных мужа --
решили, по совету Шахаева, помочь хозяину дома. Обоих старых солдат
по-прежнему раздражало то обстоятельство, что в хозяйской хате совершенно
отсутствовала труба, принадлежность, с точки зрения человеческой, прямо-таки
необходимая. Дым от печки, как в старой русской деревенской бане, выходил
через дверь и единственное окно, печь топилась хозяйкой по-черному. Сенька,
вспомнив слова Никиты Пилюгина, сказанные им в первый день вступления в
Румынию, теперь не давал ему покоя.
-- Где же труба, Никита? Ты бы поискал. Может, ее хозяин прячет от нас.
И кухни во дворе что-то не видать...
Никита отмалчивался. Но от Сеньки отвязаться было нелегко.
-- Поищи же, Никита, трубу. Будь другом!..
-- Отстань ты от меня, -- проворчал Пилюгин.
Сначала Никита был твердо убежден, что "у румын обычай такой -- жить
без трубы, и все. Не полагается по ихним понятиям". Но Бокулей-младший
объяснил ему, что дело тут не в обычае. По румынским законам за трубу
надобно было платить государству налог, и притом немалый. Оттого-то трубы и
маячили лишь над богатыми домами. За окна тоже нужно было платить налог.
Поэтому Бокулеи довольствовались одним крохотным, подслеповатым оконцем.
Узнав об этом, Пилюгин помолчал, пошмыгал носом и пробурчал неопределенное:
"Да-а".
Пинчук же возмутился. Сердце и разум "головы колгоспу" никак не могли
примириться с таким "безобразием". Поразмыслив малость, он решительно
объявил хозяину:
-- Точка. Зараз такых законив нэмае. Ставь трубу! А спустя час хозяин
привез из боярской усадьбы воз крепкого каленого кирпича.
-- Старый, вишь, конюх там один остался, -- рассказывал Кузьмич Петру
Тарасовичу. -- Ионом прозывается. Тезка, стало быть мой... Помог Бокулею
кирпичи уложить. Старый, вишь, боярин умер, а молодой -- на фронте... Его,
Иона, охранять оставили в имении. Вот он и охраняет... Просит еще приезжать,
коль что надо будет... Русских, вишь, любит. Против турок в семьдесят
седьмом, говорит, вместе с русскими воевал под Плевной. До сих пор помнит...
Золотые Кузьмичовы руки немедленно приступили к делу. В три дня он
сложил в доме Бокулеев новую печь, в русском дородном стиле, занявшую
пол-избы. А на четвертый день над крытой из высокой кирпичной трубы впервые
весело и беспечно заструился дымок. Во дворе стоял хозяин, глядя на трубу
мокрыми, покрасневшими глазами. Потом, испуганный, начал просить у Пинчука
какую-то бумажку, чтобы, значит, не брали с него налоги.
-- Не будут с тебя налог брать, не будут, -- растолковывал мужику Петр
Тарасович, отчаянно жестикулируя руками. -- Ты сам теперь хозяин всему.
Понял?
-- Бун, бун!.. Карашо!.. -- радостно пролепетал сообразивший наконец
старик, торопливо смахивая с глаз слезы. -- Бун, карашо!..
-- Бун, бун!..-- "бунел", как в бочку, довольный Пинчук.
Между тем за глухой стеной дома стучали топоры и пронзительно визжала
пила. Там под руководством "главного инженера-строителя", каковым прослыл
Кузьмич, солдаты прорубали новые окна. Хозяин направился туда. "Главный
инженер", потный и возбужденный, встретил его словами:
-- Давно бы окна надо тут прорубить. А то в твоем доме темно, сыро...
Жена и дочь хилые... Ничевошеньки ты не понимаешь!
Наутро в хате, залитой солнечным светом, хлынувшим через новые большие
окна, были двое: Кузьмич и Александру Бокулей, порядком "клюнувши". На
радостях хозяин извлек из каких-то потайных домашних недр кувшин винца,
невесть для какого торжественного случая припасенный, и они вдвоем с
"инженером" скорехонько его опустошили. Подогретый вином, ездовой
рассказывал румыну историю про свою непутевую жену Гликерью, бежавшую с
белым казачишкой из дому. Хозяин слушал старого солдата с великим вниманием,
хотя не понимал из его рассказа ни единого слова. Нередко там, где надо было
по ходу рассказа выразить соболезнование, румын улыбался и восклицал:
-- Бун!.. Карашо... Карашо, Кузмытш! -- и лез целоваться.
Петра Тарасовича дома не было. Накануне он узнал от Наташи и Василики,
которая уже поселилась в доме Бокулеев, что дочь хозяина, семнадцатилетняя
Маргарита, заражена немецким офицером нехорошей болезнью. Пинчук решил
отвезти девушку в наш армейский госпиталь, что стоял в городе Хырлэу, в
тридцати километрах от Гарманешти. Убитая горем мать Маргариты теперь
воспрянула духом и в знак благодарности грела для солдат воду.
Петр Тарасович охотно взялся помочь семье хозяина. Глядя на худенькое,
бледное, истомленное тяжкой болезнью лицо девушки, он шептал в адрес
фашистов:
-- Ось гниль яка... Всю Европу опоганили...
Больше всех страдал от безделья Сенька Ванин. Его неуемная молодая
энергия искала выхода. Послонявшись возле Кузьмича и Лачуги, он вновь шел
допекать Никиту Пилюгина. Последнее задание, в котором неплохо показал себя
Никита, несколько смягчило Сеньку в отношении Пилюгина. Тем не менее он
по-прежнему донимал его.
-- Опять сидишь один, -- говорил он ему. -- Нет бы пойти к хлопцам,
побеседовать с ними вместе, анекдоты хотя б послушать... Ну, неисправимый же
ты единоличник, Никита!.. А ведь что ты есть один? Ничто! -- И Сенька
пускался в глубокие и рискованные философские рассуждения: -- Вот взять к
примеру наш последний бой с немецкими разведчиками. Один бы ты там ничего не
сделал. Умер бы от страху. А все вместе мы легко управились с немцами,
потому как мы -- сила... Ты -- опасный индивидуалист, Никита, вот ты кто.
-- Отвяжись ты от меня! -- стонал Пилюгин. -- Что ты ко мне
прилепился?.. "Индивидуалист"...
-- А то и прилепился, чтоб ты понял...
Но тут появлялся Шахаев, и Сенька покорно умолкал. Однако, отойдя с
парторгом от Пилюгина, жаловался:
-- Мозолит мне глаза наш Никита, товарищ старший сержант. И зачем вы
только с ним возитесь?..
Шахаев хмурился.
-- У Никиты много недостатков, как, между прочим, немало было их и у
тебя, Семен, да и сейчас еще кое-что осталось, -- втолковывал он Ванину. --
А мы -- коллектив, сила большая, как ты сам говоришь. Вот и надо
перевоспитать Никиту в духе уважения к коллективу. Грош нам цена, если мы не
сделаем этого. Ты вот уже и сам отделенный, а рассуждаешь не
по-командирски... А ведь я считал, что ты уж совсем избавился от своей
болезни.
Сенька безнадежно махнул рукой:
-- Не верю я в Пилюгина. Его советская власть за двадцать с лишним лет
не воспитала, а вы хотели сразу...
-- Надо верить. Ты вот что: чем попусту Никиту одолевать, занялся бы
полезным делом.
-- Каким? -- насторожился Ванин, думая, что сейчас опять заставят
копать укрытия.
-- А вот каким: ты -- опытный разведчик. Почаще беседуй со своими
солдатами, особенно с новичками. Расскажи им о своих поисках. Да и в газету
об этом напиши. Сейчас в дивизии много молодых бойцов. Им пригодятся твои
советы. Меня и редактор просил, начподив -- тоже.
Предложение Шахаева написать в газету Сеньке особенно понравилось, оно
льстило ему. Целый день корпел он над бумагой. Поломал дюжину карандашей.
Переживая незнакомые муки творчества, искусал все губы, даже похудел. К
вечеру, однако, статья была готова. Сенька перечитал ее раза два --
задумался. Не будучи вполне уверенным в своих писательских способностях, на
что, конечно, имел веские основания, он после долгого размышления сделал
следующую приписку: