будни; эти люди были для него дороже и ближе, роднее всего на свете. И вот
теперь многих из них нет. Никто и никогда больше не услышит их голосов...
Между тем из-за Шебекинского леса все выплывали и выплывали караваны
наших штурмовиков.
"Сколько же длится этот бой?" -- подумал Гунько, заметив, что солнце
клонится уже к реке. И вдруг, осознав обстановку, Гунько торжествующе
закричал:
-- А ведь немцы-то не прошли! Не прошли! Не прошли!.. -- повторял он,
неожиданно, поняв, какой великий смысл заложен для него и для всей страны в
этой короткой фразе.
-- Не прошли!..
Гунько посмотрел на свою батарею, точнее, на то, что осталось от нее,
-- разбитые орудия, раненых и мертвых бойцов, разрушенные окопы, -- и
обессиленный опустился на землю, закрыв голову руками.
-- Что с вами, товарищ старший лейтенант? -- услышал он густой, низкий
голос.
Гунько приподнял голову и увидел Забарова. А по траншее в изодранных
маскхалатах один за другим тянулись остальные разведчики. Они вели пленных.
Гунько хорошо знал Забарова. Федор вместе с Марченко не раз бывал на
батарее.
-- Вот видите, что случилось... -- как бы извиняясь, сказал Гунько и
торопливо растер горячей ладонью слезы на своих смуглых и грязных щеках.
-- Да, невеселая картина... -- согласился Забаров. -- А это ваши? -- и
он кивнул в сторону догоравших немецких танков, надеясь хоть чем-нибудь
ободрить старшего лейтенанта.
-- Кажется, наши. А впрочем -- не знаю... Тут все поработали. Да это и
не так важно.
Аким -- он был сейчас задумчивый и тихий -- помог Гунько подняться и
посмотрел на него заблестевшими вдруг глазами -- вот так когда-то глядел он
на сержанта Фетисова, колдовавшего в своем блиндаже над миной. Акиму вдруг
захотелось крепко обнять офицера. Губы разведчика шевелились. Казалось, с
них вот-вот сорвутся взволнованные, несвязные слова. Но Аким промолчал и
отошел в сторону.
-- А где вы пропадали? -- спросил Гунько.
-- Отбивались от немцев, -- ответил Забаров.
-- Ну и как, отбились?
-- На сегодня -- да. Правее, говорят, немец потеснил наших, а тут --
нет. Вот ведем пленных к генералу. Гитлеровцы образца тысяча девятьсот сорок
третьего года. Полюбуйтесь!
Разведчики присоединились к артиллеристам, помогли им вновь перевязать
раненых. И только после того, как раненые немного успокоились, Гунько
приблизился к немцам.
-- Ком... ком!.. Шнель, говорю! -- Ванин подтолкнул вперед пленных
немцев. Гитлеровцы затравленно озирались, послушно исполняя Сенькины
приказания.
-- Только трех живых и нашли. А остальные все дохлые, -- сообщил Ванин.
Гунько долго сверлил глазами стоявшего впереди немца и вдруг
размахнулся, чтобы ударить его, но тут же почему-то опустил руку.
-- Аким, -- позвал Сенька своего друга. -- У меня для тебя подарок
есть, -- и, порывшись в кармане, он вынул оттуда очки с блестящей золотой
оправой. -- Получай, друже, да благодари своего верного приятеля, Семена
Прокофьевича. Я вон у того, который без пилотки, одолжил...
Аким внимательно посмотрел на Сеньку, повертел очки в руках, похвалил
их и вернул немцу.
-- Вот сердобольная интеллигенция!.. Для тебя же старался. Ведь свои-то
ты потерял, а без очков, поди, ни черта не видишь! -- набросился на него
Ванин. -- Попался бы ты им!..
-- Так мы ж не фашисты,-- возразил Аким. Не знал он, какую великую
обиду причинил Сеньке, отказавшись от его подарка. -- Их этому учили --
чтобы грабить, убивать... Такая у них война... Как ты этого не можешь
понять, Семен!..
-- Не фашисты мы -- это да... -- невнятно бормотал Ванин.
Но кругом него лежали убитые бойцы из батареи Гунько, все они полегли
от рук немцев, и горячее Сенькино сердце требовало мщения. Сеньку возмущали
рассудительные, спокойные объяснения Акима.
Шахаев подошел к Ванину, положил свою руку на его плечо, тихо,
убежденно сказал:
-- А ты, Семен, не горячись. Подумай над словами Акима. Он правильно
сказал. Вон, смотри, старший лейтенант Гунько и тот не смог ударить
пленного, а сколько он потерял сегодня своих товарищей. Нельзя нам этого
делать, Семен. Пойми!
Семену хотелось возразить, но не в его силах было спорить с парторгом.
Он вдруг подошел к немецкому солдату, который благодарно и заискивающе
посматривал на высокого и худого русского бойца, вернувшего ему очки. Сенька
сощурил свои кошачьи глаза, злые зрачки сузились.
-- Ви гейц?
-- Вас, вас?
-- Ви гейц?.. Оглох с перепугу-то!.. Как дела, спрашиваю?
-- Шлехт, -- наконец поняв, выдохнул немец.
-- Вполне согласен, -- с удовольствием подтвердил Сенька. -- Дела ваши
действительно шлехтовые. Одним словом -- капут!
-- Капут, капут! -- хором и, казалось, с радостью забормотали немцы,
услышав самое популярное у них сейчас слово.
-- Благодарим за полезные сведения! -- и, сплюнув, Ванин отошел от
пленных.
Гунько неплохо говорил по-немецки.
-- Много русских побил? -- обратился он к "Сенькиному" немцу.
Тот вздрогнул, губы его мелко затряслись. Глаза забегали.
-- Я не убивал русских... Я -- санитар. У меня даже винтовки не было...
А вот Эрих убивал, много убивал, -- заторопился немец, показывая на
побледневшего солдата. -- И Ганс убивал... Они -- автоматчики.
Гунько задумчиво и даже с какой-то глубокой грустью смотрел на немецких
солдат. Его отвлек прибежавший на батарею посыльный от командира дивизиона.
-- Сведения, что ли, требуют? -- устало спросил Гунько.
-- Так точно, товарищ старший лейтенант. О боевом и численном...
-- По всей форме?
-- Так точ... -- перехватив иронический взгляд, офицера, посыльный
замялся. -- В общем, сводку о потерях майор требует... Начальник-то штаба
убитый... Снаряд в блиндаж угодил...
Гунько не удивился печальной новости: многих не стало в этот день.
-- Ну что ж... Вот гляди... -- он обвел глазами место, где еще утром
стояла целой и невредимой его батарея. -- Орудий ни одного, из людей двое
здоровых, десять раненых. Вот еще один пехотинец к нам присоединился.
Остальные убитые. Так и доложи. А писать мне не на чем. Да и писаря вместе с
бумагами завалило. -- Гунько показал на глубокую воронку, из которой торчмя
стояло несколько расщепленных осколками бревен.
-- Есть доложить -- вся батарея погибши!..
-- Как, как ты сказал?! -- Гунько потемнел.
-- Погибла, говорю, товарищ старший лейтенант, батарея-то ваша. Орудий
ни одного...
-- Это кто ж тебе сказал, что она погибла? -- остановил Гунько
посыльного. -- Нет, солдат, ты так не докладывай майору... Кто дал тебе
право говорить так о моей батарее?.. Она жива и будет еще долго жить и
колотить фашистов до полного их издыхания!.. Ведь немцев-то мы остановили!
Как стемнеет, пусть повозки за ранеными приедут. Не забудь сказать об этом
майору. А санитаров -- сейчас же сюда!.. Ну ладно, беги!..
Пригнувшись, посыльный быстро побежал по траншее, придерживая сбоку
противогазную сумку, которую, видать, давно уже приспособил для хранения НЗ.
Забаровцы помогли Гунько похоронить в разрушенном блиндаже убитых.
Командир батареи кого-то искал еще.
-- Вы что? -- спросил Забаров.
-- Парторга никак не найду.
Пошли искать вместе. Искали долго. Наконец нашли.
Он лежал с оторванной ногой под обломками перевернутой взрывом пушки,
зажав в левой руке таблицу стрельбы, -- парторг был командиром второго
орудия.
-- Вчера рекомендацию мне в партию писал, -- сказал ефрейтор Печкин, и
все еще раз посмотрели на парторга. Потом Печкин и маленький, прижившийся в