которые оборонял батальон, где командиром гвардии капитан товарищ
Бельгин..."
-- Читай, сестрица, читай... Это ж о нашем батальоне сказано!.. --
попросил один из бойцов, чуть приподняв голову.
-- "...В течение двенадцати часов гвардейцы отражали атаки гитлеровцев.
Потеряв пятнадцать танков и свыше пятисот солдат и офицеров, противник был
вынужден отступить".
Забинтованная голова приподнялась еще выше. Из-под марли топорщились
прокуренные усы. Бледные, бескровные губы вздрагивали.
-- Сестричка... а нельзя ли еще раз зачитать то место...
-- А где же теперь он... комбат-то наш, товарищ Бельгин? -- промолвила
забинтованная голова на соседней койке...
-- Убит ваш командир, -- сказала девушка.
Три белые головы упали на подушки. В палатке стало тихо. Только листья
шумели за дверью да где-то далеко гудел бой.
Через некоторое время опять чья-то белая голова поднялась:
-- Сестричка... а как же фашисты, не прошли?..
-- Не прошли, -- ответила сестра. -- Захлебнулись!
-- И не пройдут! -- сказал тот же солдат убежденно. -- Я так смотрю.
После этих боев немцы уже больше не будут думать о наступлении. Насчет
обороны больше...
-- О чем же им теперь думать?.. Ошибся Гитлер в своей стратегии. Сорок
третий год за сорок первый принял...
-- Вот и поплатился!
-- Еще не так поплатится!.. -- над одеялом поднялся чей-то кулак.
-- Перемолотим его тут, а потом сами в наступление двинемся и погоним
его до самой границы, -- вдруг проговорил солдат, у которого ни глаз, ни рта
не было видно -- вся голова его была забинтована. Помолчал и не спеша, как
давно выношенное, высказал: -- В этом теперь и состоит наша стратегия! --
очевидно, солдату нравилось не совсем понятное, но веское слово "стратегия".
Фетисов молчал: ему нельзя было говорить, и это для него было тяжелее
всего -- ведь как ему хотелось высказать и свои мысли по столь волнующему
вопросу!.. Он заскрипел зубами и глухо простонал.
Замолчали и остальные. Будто все, что нужно было сказать, уже сказано и
итоги подведены.
7
Ночь была беспокойной, тревожной. Небо бороздили бессонные "короли
воздуха" -- "У-2"; на Харьков, Белгород и дальше плыли невидимые тяжелые
бомбардировщики. Землю давил густой, ровный гул их моторов. У Красной поляны
шел бой с прорвавшейся группой немцев. Оттуда слышались выстрелы танковых
пушек и противотанковых орудий; легкий ветерок добрасывал сюда надрывный
кашель немецких пулеметов, который сплетался с отчетливым ответным рокотом
"максимов". Звонко ахали тяжелые минометы; стучали бронебойки, заботливо
работали бесстрашные и злые "сорокапятки"; смахивая с деревьев листья,
сверлили воздух пудовые снаряды тяжелых гаубиц, стоявших на лесных
прогалинах. В багровое от пожарищ небо по-прежнему взлетали ракеты. А из
леса все тянулись и тянулись, надрывно урча, грузовики, скрипели колесами
повозки. Отовсюду неслись негромкие крики шоферов, ездовых, свист бичей,
звонкие удары по лошадиным крупам.
После жаркого дневного боя шла обычная утруска поредевшего переднего
края -- знакомая фронтовому люду картина.
Пинчук с Кузьмичом всю ночь возили снаряды для артполка и возвратились
к себе в роту лишь с восходом солнца. Распрягая лошадей, Кузьмич заметил,
что одна из них, с обрубленным ухом, его любимица, понуро опустила длинную
красивую морду и, против обыкновения, не подняла ее, когда он снимал хомут.
Испугавшись, Кузьмич обежал кругом кобылицы и только теперь увидел рану на
ее задней ноге. Осколок снаряда разворотил ляжку.
-- Маруська, милушка ты моя... Как же это... а? Что же ты молчала,
красавица моя одноухая, глупая ты моя?.. -- шептал ей в горячие ноздри
Кузьмич. Старик нервно кусал левый ус, растерянно разводя руками.
-- Якого ж биса ты стоишь? -- прикрикнул на него Пинчук, поглаживая
свой голый, бритый череп. -- Ветеринара зови!..
Дивизионный ветпункт находился недалеко, и через полчаса,
сопровождаемый Кузьмичом, оттуда явился старшина-ветфельдшер. Осмотрев
раненую лошадь, он тотчас же приступил к делу. Кузьмич стоял рядом и изо
всех сил старался разжалобить "доктора", как он льстиво называл
ветфельдшера.
-- Вы только подумайте, товарищ доктор, -- дышал беззубым ртом Кузьмич
в фельдшерское ухо, -- ведь слово дал я своему председателю колхоза
сохранить и в целости доставить обратно же... А тут такое несчастье!..
Человек вы, стало быть, ученый, коль за этакое ремесло взялись... Помогите,
век буду в благодарностях...
И "доктор", в звании старшины ветеринарной службы, отвечал точь-в-точь
как чеховский Курятин из "Хирургии" несчастному дьячку Вонмигласову:
-- Дела эти, старик, нам знакомые. Пустяки это... Мы -- мигом!
От обоих усачей попахивало водочкой.
Маруська своим жестким хвостом больно хлестнула по лицу нагнувшегося к
ее ноге ветеринара.
-- Тпру! Ты, безухая!.. А ты что рот разинул?! -- рассердился лекарь.
-- А что я могу с ней поделать... слепни одолевают... гнус по-нашему,
по-сибирски... -- робко оправдывался Кузьмич.
-- Подержи хвост!
Кузьмич послушно исполнил приказание. С его помощью ветфельдшер промыл
рану, зашил ее и туго перевязал бинтом.
-- Ну, вот и все, -- сказал он, разгибаясь. -- Завтра на ветпункт
приведешь.
-- Что вы, что вы, товарищ старшина... товарищ доктор! -- взмолился
Кузьмич. -- Да я сам ее выхожу!
-- Ну смотри, -- примирительно сказал фельдшер. Между ними завязалась
неторопливая беседа.
-- Конюхом, значит, был?..
-- Конюхом, -- ответил Кузьмич, оглядываясь вокруг. Но вместо Пинчука
он заметил бегущую девушку, -- Какую-то девчонку сюда нелегкая несет, --
сказал он не то себе, не то своему собеседнику. -- Никак, Верка с почты?..
Так и есть -- она, курносая. И зачем бы ей?
Бойкая, краснощекая, она подбежала к Кузьмичу и, волнуясь, спросила:
-- Иван Кузьмин, все... вернулись?
-- Это ты о ком?
-- Разведчики ваши?..
-- Вернулись.
-- Все?! -- большие черные глаза девушки умоляюще смотрели на Кузьмича.
-- Как будто все...
-- Точно?.. Иван Кузьмич, точно? Иван Куз...-- запнувшись на последнем
слове, она повернулась и быстро побежала прочь, мелькая брезентовыми
сапожками.
Кузьмич и недоумении оглянулся вокруг: у входа в землянку, широко и
небрежно расставив ноги, стоял Сенька Ванин.
-- Ах вон оно что,-- вздохнул Кузьмич и пояснил ветфельдшеру: --
Любовь, стало быть... Так-то! И война нипочем. Вот она, молодость, что
делает, язви ее корень!..
Мимо, будто не замечая их, независимой, валкой походкой прошел Сенька.
-- К ней...-- без труда заключил Кузьмич и опять вздохнул:-Хорошие
хлопцы, я вам скажу! Им бы жить да жить. Советская власть выпестовала их, но
и избаловала сильно,-- Кузьмич неожиданно обиделся, закусил ус.-- Вот идет,
шкет этакий, мимо и даже не поздравствуется. Нуль внимания!.. А того не
могет понять, что его еще и на свете не было, а я уж эту самую Советскую
власть защищал, кровь проливал за нее...-- голос его задрожал, оборвался,
глаза быстро покраснели.
-- Ну, и их черед пришел,-- сказал ветфельдшер.
-- Черед-то черед. Это все так,-- как бы согласился Кузьмич.-- Да ить и
мы опять с ними. Это, почитай, для меня уже третья большая война...
Старик умолк, пошарил в кармане, и в его руках появилась маленькая
шкатулка.
-- Супруга моя,-- вынул он пожелтевшую фотографию.
-- Уж больно молода! -- удивился ветеринар.-- Жива-здорова?