Когда Поляков под руку меня взял однажды и стал говорить, что все обойдется, с кем, мол, не бывает, в эту минуту как раз и появился в конце коридора Парфенов, и мгновенно Поляков повысил голос и переключился на другую волну:
— Я же вам говорю, — почти заорал он, что совершенно несвойственно было его спокойно-вкрадчивой натуре, — вы поступаете неверно, не уважаете коллектив, что надо в корне пересмотреть свое отношение к людям…
Я остолбенел. Я сначала не мог понять, почему вдруг он так переключился на иные интонации. Оказывается, всё просто. Ему нужно было алиби. Ему нужно было мгновенно выставить тот свой флажок, на котором ясно читалось: «Я не с ним! Хоть я и иду в одном ряду, и под руку его держу, но это так, для приличия, я выполняю общий устав — и все знайте, что я в другом круге, а в это чертово кольцо попал случайно, а коль уж попал, то решил окончательно вбить еще один гвоздь».
И потом у Полякова будет повод сказать при случае: «Я ему говорил. Я провел определенную работу».
Конечно же, готов согласиться с тем, что действительно у меня больное воображение, и мнительность чрезмерная, и самолюбие, подогретое обидой, если бы не реальность. А реальность раскрутилась с такой неожиданной силой, что я и опомниться не смог.
Через несколько дней вызвали меня в отдел учебных заведений. Парфенов командировку подписал, ничего мне не сказал, и никто не сказал, хотя все знали, для чего меня вызывают, только я не знал.
В отделе учебных заведений, в самом помещении, стало как-то светлее. Солнышко играло на пустых столах. Пришел Киреев.
— Крошутинский Василий Маркович вас примет, — сказал он.
— Я хотел бы Софью Николаевну повидать, — тихо проговорил я.
— Уехала она. Нет ее. — Я так тогда и не понял, куда и на сколько она уехала.
Меня принял ласковенький, исполняющий обязанности начальника Крошутинский, совсем неказистый человечек с белесыми ресничками.
Нет, не «как живете? что читаете?» спросил он. Совсем другое спросил. Приятное:
— Хорошо работается? — спросил.
— Очень хорошо, — совсем расцвел я и душой к нему потянулся, чтобы слиться с его доброй начальственностью, совсем не начальственностью, а вроде бы как абсолютно равной человечностью. А как только я потянулся к нему, он будто на стоп-кран нажал.
— Мы решили, — сказал исполняющий обязанности начальника, — перевести вас из Соленги в иное место, где бы, как это выразиться, вам удобнее было работать.
— Но я не хочу переходить никуда, — ответил я, все еще веря, что это важно и убедительно — мое «не хочу».
— Весь коллектив против вас! — проговорил Крошутинский с нажимом и показал заявление соленгинских учителей, в котором убедительно просилось перевести меня в другое место, где я бы, в полную меру проученный, все понял и осознал.
— Неужели и Парфенов подписал? — вырвалось у меня, а глаза шарили по бумаге, где было тридцать подписей.
Я глядел на подпись Парфенова, а Крошутинский уже шептал мне почти на ухо:
— Так вот я и говорю, что с вашими способностями надо шире развернуться. Завучем вас поставим…
А я — нет-нет! Никаких завучей. И никуда из Соленги. Здесь прирос я к чему-то. Почему? Меня все любят. И я люблю. И Парфенова люблю. Вы даже не поверите, какой это человек! И Сердельникова, и Завьялову. Фаика, признаюсь, не очень, хотя мне он вреда и не сделал, просто некоторая несовместимость, разные мы с Фаиком. Но в общем-то я не возражаю: должны быть и фаики на этой прекрасной земле.
— И вас любят. Парфенов чуть не плакал, когда просил вас из Соленги перевести. Потому и просил, что любит. Тут все ясно. Не могут два медведя в одной берлоге жить. Так и сказал Парфенов.
Опять перепуталось в моей голове все: какие берлоги, какие медведи? Что это?
В эту минуту Крошутинского вызвали из комнаты. Вошел Киреев. Видя мою полную раздавленность, успокоил:
— Обойдется все.
Я схватился за брошенную соломинку.
— Сергей Макарович, помогите, не могу я из Соленги!
— Надо, — по-отечески мягко сказал инспектор.
— Это же недоразумение, поймите.
Киреев покачал головой: исключается недоразумение.
— Если предложат Печору, не задумывайтесь…