Так же механически я слушал неожиданную женщину, не то секретаршу, не то зав. канцелярией, не то кадровичку, которая отвела меня в сторону и тихо, доверительно, очень любя (есть такая категория любящих кадровиков, которые на полставки непременно работают и в других местах), так вот эта добрая кадровичка мне сказала:
— Я вам очень советую переходить. Может всякое у вас в Соленге случиться…
Та многозначительность, с какой были сказаны последние слова, тоже, наверное, сыграла не последнюю роль, уж слишком по-матерински они были сказаны. И хоть я вроде бы и не очень-то ее слушал, а все равно ее слова застряли в моей голове и теперь хранятся рядом со всеми тайными оттисками.
А мне осталось только последние подписи сделать, и снова Крошутинский меня успокоил. Я ушел на вокзал, и стесненность из груди моей стала выходить, и даже, как всегда после потрясений, радость появилась, еще не звонкая, еще спрятанная, но уже посаженная крохотным зеленым росточком на щемящую придавленность, и этот росточек сам двинулся вверх, и голову с туловищем по-своему, как надо мне, новому, скрепил, отчего еще лучше мне дышаться стало, еще свободнее и счастливее замелькало настоящее.
И самое главное совсем прорезалось — возможность из того злополучного круга выйти появилась, увиделся способ одним махом разорвать всю эту гнусную изоляцию, стоптать ее, а может быть, еще и тихонечко положить на стол Парфенову:
— Вот, возьмите, ваше, может, еще пригодится.
И от сознания того, что новое, светлое, мое будущее уже потихоньку настоящим становится, делалось еще радостнее.
Конечно же, и жалость сидела внутри меня. Обиженная жалость: все подробности зажиточной жизни в Соленге пришли в голову. Уже и дворик был у меня. И весной я навез из Москвы семян разных: и мака, и горошка душистого, и настурции. Семена настурций были очень дешевыми, и я накупил их больше всего. И теперь семена уже взошли в ящичках, и нетерпение мое рвалось к тому, чтобы весь дворик утопал в цветах. И там, во дворе, я потихоньку подчищал, и навоз (уже договорился) вот-вот должны были мне завезти, и торф, и песок, чтобы с глиной все это перемешать, чтобы вся растительность прижилась.
Никогда раньше этими цветами не интересовался, да и кто ими интересовался в предвоенное да послевоенное время? А тут меня заклинило на этих цветах, потому что ввел я их образ в свою педагогическую гармонию. Очень уж сочетания притягивали: сосна, которая во дворе, высилась до самого низкого неба, штакетник рыжий, дрова штабелями и рядом красные, розовые, алые солнца и настурции огненный куст. Я, собственно, и не знал, как цветут настурции, но очень уж строчка из чьих-то стихов нравилась огненный куст, и слова продавщицы затронули: «Уж настурции будут расти, эти ничего не боятся».
И мама моя тихо, в себя улыбалась, а чего, пусть цветами забавляется, раз основная работа сделана: и шланг достал, на дворе колонка рядом, да и куда поливать, когда от сырости земля почти не просыхает, а самое главное — дрова завез да расколол, чтобы к зиме все было спокойно. А какие дрова!
Я подходил к своему домику. И первое, что бросилось глазу, так это под крышей до самого карниза мной уложенные на зиму дрова, солнышко подожгло торцы, отчего заалела пихта, бронзой сосна оттенилась, и серебряными искрами посыпались березовые строчки — и на душе от этого богатства потеплело, потому что каждое поленце собственными руками укладывал в такую штабелину.
Я подходил к домику, а внутри щемило, и радовался, что еще рань была, совсем солнышко только полилось, с холодом еще смешанное, руки красные у одиноких прохожих. Двое из них, что навстречу друг другу шли, остановились на секунду, боком на тротуарчике развернулись и успели поздороваться, не вынимая рук из карманов, да сказать как бы между прочим.
— Слыхал, Сашку убили.
— Какого Сашку? — спрашивал тот, который, как и я, с агашки сошел.
На одно мгновение радость моя прежняя вылетела из груди, и голос пропал, одни заплетания горло перехватили: никак не могу мысли свои озвучить. Но тут Афоня вышел во двор, пояснил:
— Было дело тут. Напились, конечно, не без того. Ну и монтировкой Сашку долбанул один. Приезжий. Вчера на горе закопали…
Вечером я попросил Иринея помочь мне. На тележку мы погрузили мои ящички с настурциями и свезли на гору, где Сашка закопанный лежал. Так же молча мы разошлись. В тот же день я сходил к баракам. Окна светились в его комнате, где он жил с Дусей.