Конечно же, имея перед собой своеобразный идеал человека, я подражал иногда, пытаясь рядиться в несвойственные мне одежды, но в самые критические моменты эти одежды испепелялись и проглядывала моя собственная суть.
Мне и тогда говорили: «Это же можно было сказать иначе. Мягче — и все было бы по-другому».
Верно, было бы по-другому, но была бы другая личность.
Ситуация с Кубом могла бы вот так завершиться:
— Ты шкурник! — сказал он.
— Исправлюсь, — ответил бы я.
И его высокая начальственность, может быть, снисходительно спустила бы дело на тормозах. Спустила? Что? Куда? Вот то-то и оно. Сложно все. Конечно же, можно бы помягче да без ярости. Лучше без ярости. И все-таки не уверен, что для личности лучше без ярости, если эта ярость направлена на защиту человеческого достоинства. Такие проявления, я это потом установил для себя, обязывают. Формируют «я». Где-то я вычитал тогда: одно из главных свойств личности — энергия. Энергия, соединенная с высоким чувством достоинства, создает личность.
А атмосфера вокруг как бы рассеклась на две половинки. На одной Фаик, Поляков и все те, кто сразу меня осудил. А на другой — Парфенов, Афоня, мой Виктор и, может быть, ученики — в них смешалось некоторое сочувствие с настороженностью. Впрочем, что касается детей, то это не совсем так. Они стали ко мне относиться теплее. И мне от этого было немножко стыдно, потому что в этой теплоте ощущал я их стремление пожалеть меня.
Итак, я стал еще реальным воспитателем живого человека, моего племянника и внука деда Николая, Виктора Васильева.
Этому здоровому и умному парню (не понимаю, как он ухитрялся по два года сидеть в одном классе) я стал и отцом, и учителем, и детской комнатой милиции. В общем-то все его прегрешения я вкратце знал: что-то стащил, что-то продал, что-то проиграл, усвоил походочку легкую, плевал сквозь зубы, небрежно сыпал жаргоном: «А этот фрайер, ваш Джамбул» — это о Фаике, «А эта фанера» — так он прозвал Завьялову, «А этот лось сохатый» — об Иринее.
— Ну вот что, Виктор, — сказал я ему, — мы начнем с тобой новую жизнь. Всю эту чепуху свою ты выкинь из головы. Мы будем заниматься и ходить за грибами.
— Я? За грибами? — В голосе у моего племянника роились другие расклады: героические. А тут тихое хождение по лесу. Пешком. Нет, это не для белого человека.
Так мне и объяснил Виктор:
— Не для белого человека.
Я настаивать не стал. А вот что касается его учебы и поведения в школе, тут мной предложен был жесткий ультиматум — или полное подчинение, или отправлю домой.
Виктору очень приглянулась Соленга. Здесь был простор. И чистота. Чистота леса, воздуха — свежесть была особенной, прибавляющей силы. Краски были иными — в глаз входила красота, она-то и переиначивала нутро. Здесь все обещало раскрыться — река, где можно на плотах прямо-таки лететь, так стремительны были ее воды, здесь были горы, откуда можно было скатываться на лыжах и на санках — вот уж совсем скоро снег выпадет. Здесь было ружье, наконец, и, говорят, была дичь. Нет, определенно Виктору пришлась Соленга по душе. И он принял мои условия: вставать в семь, зарядка, обливания, занятия, чтение книг, секция бокса, которую я вел, прогулки, снова чтение книг — и в финале образованнейший человек республики Виктор Васильев приезжает на родину, поражая всех знакомых культурой, эрудицией, благородными манерами. Его встречают прежние дружки:
«Вить, в картишки скинемся или в доминишко сбацаем?» Но юный гражданин республики в презрении, однако по-доброму:
«Нет, дети мои, эти занятия недостойны белого человека. Только что закончил чтение Гёте, в подлиннике, разумеется, какая прелесть, приходите, кое-что покажу из Серова, Боттичелли и Врубеля». Виктор слушал мою болтовню: он не прочь стать образованным человеком, только как-нибудь потом, промежду прочим. Глаза его между тем чуть-чуть поблескивали прикидывающим огнем: был теплый вечер, до проклятого утра, когда надо вставать в семь за этим самым образованием и культурой, было еще далеко, и можно было во всем соглашаться, на все идти.
Совсем по-другому все было утром, когда я стал будить племянника.
— Дай поспать, — сказал он по-свойски в абсолютной уверенности, что его оставят в покое.
Я не отступал.
— Ну дай еще покемарить каплю! — взревел Виктор.