— То есть как это не лезь?! Читай сейчас же, иначе схватишь!
— Только попробуй!
Витька попал в свою стихию. Обстановка борьбы ему была куда приятнее, чем «дер», «ди», «дас», и он продолжал гнуть свою линию. Мне тогда бы бросить, оставить его на какое-то время, разыграть некоторую обиду: «Ну что ж, иди, дорогой, на педсовет, будешь стоять там как дурак, а Фаик будет говорить: «Посмотри на своего дядю». А потом тебя вызовут на совет учкома, и там Оля Крутова (в эту девочку он успел влюбиться) будет смотреть на тебя, и ты будешь ей противен. Давай не учи, дорогой, забрось учебник, хочешь, я заброшу?» Нет, я этого всего не знал. Экстремистские силы подхватили меня, и я бросился на Виктора, ткнул его головой в эти самые «дер», «ди», «дас», он вырвался, схватил кухонный нож, замахнулся — и тогда я сшиб его с ног…
Это была отвратительная сцена. Ужасным было мое падение. Я стоял растерянный, а Витька схватил одежду и с криком: «Ненавижу вас, гадов» — выбежал из дома.
Тогда мне и в голову не приходило сравнить его состояние с тем моим детским самочувствием, когда я получал унизительную порцию битья от моей строгой мамы. Мама была беспощадна ко мне, несмотря на то, что я в общем-то и учился хорошо, и вел себя не вызывающе. Правда, учителя хоть и были довольны мной, но подчеркивали, что я могу лучше себя вести. И советовали: «Примите свои меры». И мама принимала. В ход пускались тапочки с гладкой стершейся подметкой. Мама совершала обряд профессионально: мою голову между своих колен (это когда было лет восемь мне), и я барахтался и кричал не столько от боли, сколько от унижения. Однажды зимой я убежал полураздетый на улицу и очень хотел простудиться и умереть. Так велико было мое отчаяние. Я тогда, ребенком, думал, что, если будут у меня дети, я их никогда не буду бить.
Физические меры как бумеранг. Они не только унижают, они еще и ведут к накоплению отрицательной силы отмщения. Даже тогда, когда человек не сознает, что он должен отомстить, все равно где-то в тайных уголках его личности откладывается эта губительная человеческая сила отмщения.
Нет, в случае с Виктором я не вспомнил своего детства. Точнее, я постоянно напоминал о другом: «Я в твои годы закончил десять классов, я прочел столько-то книг, у меня были такие и такие спортивные разряды…» Потом только, много лет спустя, я понял, что и эти напоминания являются худшим из примеров нравственного воспитания.
Тогда я был занят другими расчетами. Конечно же, я перепугался: где он? Вернулась из магазина и моя мама.
— Ничего не будет. Придет. Хорошая лупцовка по делу еще никого не испортила — вот ее доводы.
Я рассказал о случившемся Афоне.
— Никуда не денется, — успокаивал меня Афоня.
— Уехать может?
— Никуда не уедет. Его шуганут с агашки, я скажу ребятам.
Мы выключили в комнате свет. Сидели с мамой ждали.
В двенадцатом часу дверь хлопнула. Виктор пришел. Долго возился на кухне. А наутро я услышал, как мама отчитывает его:
— Как тебе не стыдно, почти трехлитровую банку варенья съел.
— А я люблю малину, — отвечал Виктор как ни в чем не бывало.
— Ну бог с ней, с малиной, садись учи этот свой немецкий.
— Ладно, буду учить, — сломался Виктор.
Я уходил в школу, а Виктор сидел и бубнил свои «дер», «ди», «дас». В общем, мы с Виктором поладили. Был за год еще один конфликт, но уже не со мной…
Помнится, это случилось на пасху, совпавшую с первомайскими праздниками. Я сидел в комнатушке, работал. Вдруг в дверь стучат.
На пороге четверо патрульных солдат с офицером, а сзади мой директор школы. Виктора привели мертвецки пьяного. Мой племянник еще как-то переступал ногами, но как только он увидел меня, глаза его прикрылись: их действительно заволокло…
— Возьмите своего ребенка, — сказал офицер. — Дебоширил.
Подошел ко мне возбужденный директор. Заикался, показывая мне кровь на своей руке.
— Вы м-м-можете на меня жаловаться, но я его ударил.
Я молчал. Потом успокоил Парфенова: никуда жаловаться не собираюсь. Мне рассказали, как дело было. Когда Виктор у клуба стал буянить, послали за директором, который дома отмечал праздник с гостями. Вот тогда-то и случилось непредвиденное.
— Марш домой, — говорит директор.
— А я вас всех в гробу видал, — отвечает Виктор к общей радости собравшихся.
— Это же директор, — крикнул кто-то из ребят.
— А я и директора видал… Я здесь директор — вот такую ахинею стал нести мой племянничек, и Парфенов не удержался и стал тащить своего ученика: «Сейчас же марш домой…»
— Руки, — кричал Виктор. — Никто не имеет права применять силу!