— Она командир «Жасмина» и по совместительству ведает кают-компанией.
Однажды утром, когда на «Варяге» уже стояла мачта с флагом, к нам на верфь пришел Сердельников.
— Это уже не лагерь, а лесозаготовки, — сказал он. — Запрещаю…
— Александр Васильевич, — взмолился я, — это же игра!
Сердельников шуток не любил. Не глядя в мою сторону, он отчеканил:
— Какая это игра? Рабский труд! Малышей заставить бревна таскать. Что нам родители скажут?
— Никто бревен не таскает. Ребята скатывают их с обрыва, а потом по реке сплавляют сюда. Это же интересно.
— Что вы мне сказки рассказываете! Посмотрите лучше, как мальчонка надрывается.
Навстречу нам Вася Чалый тащил бурлацким способом бревно. Начальник подошел к нему, расслабил лямку и потрогал оставшиеся на плече следы.
— Больно?
— Совсем нет, — улыбнулся Вася.
— Ну вот что. Ты это бросай и иди в лагерь, — сказал ему Сердельников. — А вы отведите весь отряд в изолятор на медосмотр.
Насчет изолятора Сердельников, конечно, загнул. Это он всем показывал, что старше меня по должности здесь.
Я попытался еще раз объясниться. В ответ на мои объяснения Сердельников строго заметил, что пока что он отвечает за жизнь и сохранность детей и знать больше ничего не желает.
— Тогда мне нечего здесь делать, — бросил я ему вслед.
Сердельников пожал плечами. Я готов был сегодня же, сию минуту уехать из лагеря.
Молча, точно в чем-то виноватые, ко мне подходили ребята. Они смотрели на меня с надеждой, и я пообещал им сделать все от меня зависящее.
— Может быть, действительно вам тяжело? — спросил я у них.
— Да что вы! Да мы…
— Да я разве такие бревна таскал, когда дом строили?
— А я…
— Построить отряд, — обратился я к Барашкину.
Ребята, не дожидаясь команды, вытянулись в два ряда, и я осмотрел их. На руках и на ногах у мальчишек были царапины. И только.
— Что ж, пойдем в изолятор, — сказал я, пристально всматриваясь в лица детей. — Только с песней…
Отряд неистово шлепал босыми ногами по территории лагеря и, как мне показалось, с особым удовольствием пел:
Во мне боролись два желания. С одной стороны, я хотел приостановить песню, в которой звучал вызов начальнику. Усвоенная мною профессиональная педагогическая этика требовала, чтобы я был заодно с администрацией, а не с этими милыми сорванцами. В то же время я был захвачен пробудившейся силой отряда. Эта сила была сосредоточена и в песне, и в той радости, которую я испытывал от общения с детьми, и в тех взглядах, которыми сопровождали нас высыпавшие на крыльцо мальчишки других отрядов, работники столовой, медпункта.
Пока врач осматривал ребят и разукрашивал их конечности зеленкой, в кабинете начальника состоялся педагогический диспут. У Сердельникова были такие доводы: дети должны прибавить в весе, сохранить свое здоровье и научиться пионерским делам. Кроме того, мне рекомендовалось заняться более изящными мероприятиями: моделированием, скажем, строить кораблики из фанеры и картона (которых, кстати, не было), готовить самодеятельность к дню песни, разучивать речевки.
— Ну а если вы хотите наладить в отряде трудовое воспитание, — обратился ко мне Сердельников, — можно помочь совхозу в прополке кукурузы.
Сердельников точно прочел мои мысли:
— Вы говорите, что игра и труд слиты воедино. Вот и поиграйте на прополке… Я вам и в школе еще говорил: труд — дело серьезное и смешивать его с игрой непедагогично.
— Детский труд без игры, без радости и удовольствия — самая настоящая чепуха! — отрезал я, решив про себя, что мне с ним церемониться нечего: выгонит так выгонит!
Наш спор решила Дина Ивановна, врач. Она сказала, что ребята здоровы, что у них волчий аппетит и что ее сын не дает ей покоя: просится в эту самую флотилию.
Я вышел к отряду и передал им часть нашего разговора с начальником лагеря.
— А мы все знаем, — плутовато остановил меня Вася Чалый. — Завтра работать поедем.
— Работать — не то слово, — сказал я. — Мы должны доказать, что умеем не только играть. Поедут два отряда. За все будут отвечать командиры, а я пойду рядовым матросом на корабль «Гром». Примете?
Мы обговорили план завтрашнего выхода в поле.
— А послезавтра, — сказал я им, — мы отправимся на плотах по реке дня на два.
После ужина мы несколько раз прорепетировали отработанный в деталях отъезд в поле. Вася Чалый подавал сигнал поднятием вымпела на длинном шесте, и все экипажи в одно мгновение в строго определенном порядке подбегали к Толе Барашкину.