Утром пришла совхозная машина. Не успел Сердельников и двух слов сказать водителю, как ребята по сигналу Чалого влетели в кузов: «Гром», «Аврора» и «Жасмин» с правого борта, «Вихрь», и «Варяг» — с левого.
— Здорово вы их вымуштровали, — сказал шофер. — Я думал, что вы часа два прособираетесь.
Сердельников довольно улыбнулся.
…Соседний отряд все еще отсчитывал и пересчитывал кукурузные ряды, а наши «экипажи» как врезались с ходу в поле, так и пошли не останавливаясь. Вася Чалый то и дело переставлял отрядный вымпел.
К двенадцати часам мы закончили свой участок, взяли еще по одному рядку, а потом вышли навстречу второму отряду.
Вожатая второго отряда отчитывала подростка, который отказался работать.
— Вы только посмотрите на этого пионера, — обратилась она к Сердельникову. — Не хочет помогать совхозу, говорит: «Я не трактор, не железный».
Сердельников молчал.
— Как тебе не стыдно так рассуждать! — продолжала отчитывать вожатая. — Кто тебя научил только таким словам? Придется обсудить тебя на совете дружины или написать в школу. Ты посмотри, как в первом отряде трудятся пионеры.
— В первом-то отряде и я бы работал, — ответил подросток, — у них интересно. Они на плотах в поход собираются.
— А кто же вам не дает сделать плоты? — неожиданно для меня сказал Сердельников.
Подросток искоса посмотрел на педагога и уныло склонился над своим рядком. Мы не стали ждать машину. Ушли на свою верфь пешком. А вечером на линейке Сердельников на все лады расхваливал наш отряд. И тогда вышел из строя Толя Барашкин и отчеканил во весь голос:
— Товарищ, начальник лагеря, завтра наша флотилия «Морской лев» отправляется в двухдневное плавание и приглашает вас на борт флагманского корабля «Варяг»!..
Вечером я ужинал в гостях у Сердельникова.
— Какие ребята! — восторгался я. — Столько такта, мудрости. А что, прав был Толстой…
— Детишки ничего, — соглашался Сердельников. — Обижаем мы их в школе. Ходу не даем — гыркаем!
— А какой Барашкин организатор!
— Атаманства в нем хоть отбавляй, — засмеялся Сердельников. — Порода…
И тут я узнаю, что Барашкин приходится дальним родственником Сердельникову. Что Сердельникову по душе эта вольная жизнь с детьми. Поражаюсь я и тому, что Сердельникова так любят и ценят в лагере, а я никак не увидел там, в школе, его достоинств.
Сердельников наливает мне вина. За окном поздняя ночь, и мне так радостно сидеть здесь, в комнатке, и говорить о том, что беспокоило меня раньше. И Сердельников кажется мне самым лучшим человеком на этом свете. И я думаю, как же прекрасно, что меня пристроили в лагере. И мой стыд (раньше я так скверно относился к Сердельникову) потихонечку рассеивается.
Возвратившись из пионерского лагеря в школу, я поделился с Парфеновым своими соображениями относительно возможного переноса некоторых игровых методов в практику школы:
— Надо непременно попытаться объединить игру и учебу, — убеждал я директора. — В игре преобладает добровольность, азарт, интерес. А учение чаще всего строится на долге, на выполнении обязательных требований, которые не всегда ребенку интересны. Игра способна увлечь детей, снять усталость…
Я убеждал Парфенова, а он хоть и сказал: «Что ж, попробуйте», а все равно несколько раз предупредил:
— Нельзя соединять игру с учением. Несоединимые это вещи.
А я стал играть с детьми. И тогда-то и зародились первые конфликты у меня с педагогами, да и с самим Парфеновым.
Это потом я стал заниматься теорией.
Это потом я узнал об игровом космосе Платона, эстетическом состоянии игры у Канта, концепции игры Шиллера, утверждавшего, что человек, собственно, только тогда является человеком, когда играет. И позицию культуролога Йохана Хейзинги, противопоставившего гомо сапиенсу гомо луденса (играющий человек). И противоречивость игры, обнаруженная Германом Гессе в его «Игре в бисер», где стерилизованная культура способна убить в человеке человека, убить средствами эстетических начал в игре, средствами «всестороннего развития». Эта же мысль у Хейзинги, выступившего против «рекрутизации» человека в какую-либо тотальную коллективность и в своем «гомо луденс» рассмотревшего возможные игровые соотношения: игра и миф, игра и серьезность, игра и наука, игра и правосудие, игра и поэзия.