Педагогика как любовь. Она и есть любовь. Как любить нельзя по команде, так и общаться нельзя по схеме. Где-то другая педагогика сидела во мне. Где-то были ее роднички намечены: крохотные чистые ключики, льющиеся из души моей. Это я потом понял, что они были, что уже после я их замусорил тысячами уроков, всеми этими опросами, оргмоментами, закреплениями, всеми этими а), б), в).
Интуитивно осознав необходимость обращения к познанию природы детства через свои первозданные ощущения, я стал анализировать содержание этих источников и родников. Я стал исследовать, пытаясь установить, почему я тянулся к детям и почему они стремились ко мне. Мысль моя крутилась вокруг прошлого, неожиданно я обнаружил, что моя потребность фантазировать неразрывно связана была с самыми глубинными и тайными пластами моих, переживаний.
А что такое эти тайные пласты переживаний? Какое они могут иметь отношение к игре? Какая тут связь — прошлая моя жизнь, когда не было у нас угла, и жили с мамой в каморке без окон, затем осевшие в душе тайные пласты — никому не скажешь, что ты жил в каморке! бедность — всегда позор! ее стыдятся люди, так принято, такова жизнь, жизнь без игры. Впрочем, если нет в ней игры, тогда и жизни нет. И маму помню: не робей, сыночек, гляди орлом, будем живы, будет все — и дом с окнами, и стол, как у людей. А так даже лучше без окон, говорю я, как в сказке! И я в этой сказке наслаждался, читая Толстого, Достоевского, Белинского, да и кого я только не перечитал в этом жилье без окон, и всякий раз вспыхивала в душе надежда, теплился и разгорался в душе поэтический огонек — а это уже игра, подлинная игра! И какая же связь этой игры с будущей моей жизнью, когда выпорхнул я из каморки и кинулся искать себя в этом игровом и неигровом потоке жизни.
Снова и снова я всматривался в свои детские и юношеские годы.
Помню двор в Харькове, где я жил в маленьком флигелечке (снимал угол у Александры Николаевны Злобиной — ах, какая это была величественная женщина, и ее дочь — Ефросинья Федоровна, врач, и ее сын, мой ровесник — Володя — я ушел от них, потому что «угол» как таковой кончился, потому что никак не мог оплатить ту доброту, какую мне дарили эти люди. Я даже не знаю, кого они больше любили, — своего внука и сына Володю или меня) — этот флигелечек, красный, кирпичный, когда-то длинный и принадлежавший Злобиным, а после революции расчлененный на три части: в первой — Григориха с дедом-маразматиком и с тремя детьми, во второй — Киля с ребенком, а напротив — деревянная пристройка двухэтажная: на первом дядя Вася — отчим Толины, а на втором Иван Постников — слесарь-гигант, рядом с ними Козины с дочерью Викторией, красавицей, а внизу портной Токарев со своей женой, а в углу пристроился плотник Синюхин, нелюдим, с дебильным сыном, а потом сараи — ничьи. Посреди двора два столба для бельевых веревок: висят простыни, рубашки, нижнее белье, что поприличнее. Я узнаю по белью владельцев: вот кальсоны с поворозками — это портновские, а вот игривые комбинашки — это дочерей Григорихи, а сбоку, рядна и зимнее пальто плотника, я узнаю его по воротнику, облезлому, почему-то они всегда просушивают свои вещи, вечно перина торчит на крышке ящика с инструментами, обитого толем и куском цинка.