Между тем к обеду солнце разошлось, и снег растопило, и переиначился он в крупные стеклянные зерна: наступишь — оседает до самой земли, а местами, там, где проталины, красная брусника выглядывает. Ваня срывает бруснику, угощает меня:
— Вкусная мороженая, — говорит, — а сейчас и клюкву найдем.
Красные крохотные рубины рассыпаны на розовой зернистой тяжести, холодная влага спорит с жарким солнечным пластом, покрывшим землю, и дышит земля прохладой, приятной и бесконечно живой. Только вот идти стало совсем невозможно. Слово «наст» звучит как пропуск в жизнь: «Да, нет наста!», «Переждать бы здесь до наста!» А наст будет только, когда морозом прихватит корку и застынет эта простоквашно-зернистая синева.
Я выбиваюсь из сил. И мне стыдно перед Ваней. Он смотрит на меня глазами сочувствующими. Ни тени улыбки, ни тени превосходства на его лице. А у меня и ноги натертыми оказались, и спина в мыле, и шарф, и свитер я уже забросил в рюкзак, и чертов патронташ готов выбросить, и ружье фугануть в кусты. А Ваня все в том же сереньком пиджачке, все в той же салатовенькой рубашечке в синюю крапинку, с такими же алыми акварелями на щеках: «Давайте мне ружье, давайте мне ружье, давайте мне ружье!» И предлагает мне лыжи свои широченные — две выскобленные доски с чуть загнутыми концами, с двумя широкими кожаными креплениями, с бантиками из кожаных шнурков посредине… И я соглашаюсь «попробовать» — мне становится легче, и все равно стыдно. Стыдно и за свою слабость, и за то, что Ваню там, на уроках, обижал, и за мою болтливость всезнающую стыдно. И Ваня мне прощает все — видит в глазах мою стыдливость. И он потихоньку вдруг расправляется, будто успокаивает: «Вот сейчас еще немножечко, и там легче будет».
И Ириней, тоже весь красный, молчит, потому что, наверное, злится на меня: говорили мне, что наста не будет, так нет же… И он устал, не разговаривает: бережет силы. Но иногда приостанавливается, поджидает меня, показывает на Ваню:
— А ему хоть бы хны.
А на следующий день я еле волоку в школу свои негнущиеся ноги, встречаю Ваню, а он отходит от меня в сторонку, потому что он снова не просто Ваня, а ученик Золотых, и я уже влез в маску своего учительского превосходства, и глаз прежних моих не видно, однако я все же снисхожу и говорю ему:
— Сегодня кружок будет, Золотых…
И на том кружке снова понесло меня в длинные самозабвенные периоды с именами и проблемами: эстетическое отношение искусства к действительности, социальная сущность поэзии. Я размахиваю этими длинными словами, как оглоблями, и все ниже опускаются детские души: непонятно, о чем говорит этот новый приезжий, на каком языке говорит, для чего говорит. И Ваня сидит снова на первой парте, поглаживает своей ладонью свою руку, смотрит в сторонку. Я чувствую, что погас свет в детских глазенках, а сам остановиться, переключиться на другую волну не могу, и голос мой, разукрашенный дешевенькими фиоритурами, стынет в отчужденной эрудиции, так некстати обнаруженной в этом щедро доверчивом детском обществе. И я устраиваю перерыв — все разбегаются, остаются только Ваня Золотых да Зина Шугаева.
И снова Ваня сидит на первой парте, точно ничего не произошло. Ждет моего рассказа, а как я могу рассказывать, когда все разбежались: значит, никому не интересно было. И стыд захлестывает меня, и мне еще горше оттого, что все это мое состояние понятно Ване Золотых, и мне хочется остаться одному, и я говорю:
— Тебя ребята ждут.
— Они давно ушли.
— А как же ты сам поедешь домой?
— А я часто сам хожу.
— Не боишься?
— Нет.
Я вижу, как Ваня исчезает в лесной черноте; коротенькая фуфаечка, портфельчик старенький на веревочке плотно прижат к спине, и Зина уходит с поджидавшими ее подружками. А я остаюсь один со своим педагогическим поражением. И Парфенов подходит ко мне. Спрашивает: «Как первое занятие?»
Парфенов второй раз спрашивает меня, как же прошло первое занятие. А я не знаю, что ему ответить.
— Не увлекайтесь сложностью, — говорит он.
Это замечание меня настораживает. В незыблемую честность директора я верю до конца. Но что считать бесчестием? Да, он, по всей вероятности, говорил с ребятами, не выпытывал, а говорил, а может быть, они сами просто ему сказали: «А мы думали, интересно будет!» Услышал и расстроился Парфенов: допустил молодой учитель, стало быть, некоторую методическую ошибку, помочь надо. А может быть, и не так было. Возможно, он первый подошел и стал расспрашивать или Зинаида Ивановна, моя коллега, доложила, которой ребятишки доложили.