Нет, понять ее я и не хотел, и не стремился. Я работал, самозабвенно втягиваясь все больше и больше в это тайное состязание с учеником, с духом, витавшим в классе. Я сражался неизвестно с чем.
Иногда я проходил мимо ее дома. В центре поселка была улочка, где — шесть-семь домов, добротных, только что выстроенных из свежих, ослепительной белизны деревянных щитов. И дома были обнесены высоким штакетником такой же желтизны, и у забора, как сейчас вижу, свежий настил дощатого тротуара. По этому тротуару моя мама утром проносила мешочек с обрезками. А за штакетником была иная, неведомая мне жизнь: здесь, по рассказам, были трехкомнатные квартиры, и окна по ночам оранжевые — в моде были тогда ярко-цветные шелковые абажуры. Отца Аллы я видел всего несколько раз. Со мной он не здоровался. Он был главным лицом на комбинате. Фамилия его произносилась только в таком тексте: «Дочерняев сказал», «Дочерняев решил», «Дочерняев приехал», «Дочерняев уехал». А потом вдруг пошел слух, что у Дочерняева большие неприятности, будто он скрыл что-то…
Приезжала комиссия, шло расследование, до которого мне не было никакого дела, потому что мое новое измерение жило по иным законам. И Алла в эти дни никак не изменилась, она так же сидела у окошка, и так же ее скользящие тени на лице полемизировали со мной. Потом я помню один праздничный концерт, я вел программу, и вдруг мне говорят, что Дочерняев желает прочесть стихотворение Лермонтова «Умирающий гладиатор». Снова этот факт сам по себе никак не задел, не тронул меня, видно, моя глухота уже дошла до кондиции и восприняла выступление начальника лишь как литературный факт.
Дочерняев вышел на сцену в этом деревянном клубе, и, конечно же, стало тихо: нечасто бывает, чтобы высокое начальство стихи читало, да еще такие — совсем непонятные. Он был в черном костюме. Казался вдруг меньше ростом. Как-то необычно было видеть его на этом деревянном помосте. Я стоял за кулисами, видел профиль Дочерняева и видел настороженные лица в первых рядах. Видел и Аллу с матерью во втором ряду. Алла так же отрешенно, будто отгородившись от шума, заслонилась рукой.
И когда напряженное ожидание зала должно было вот-вот истощиться, раздался голос Дочерняева, и я как начинающий словесник ставил ему с каждой строчкой самый высокий балл: здесь был и грудной и горловой резонатор, и великолепно поставленный голос, и прекрасное произношение, будто выступал профессиональный актер, но без актерства и самолюбования: техники не чувствовалось. Он и не молил, и не просил строчками своих стихов, он будто подводил какие-то итоги, спокойно и уничтожающе ясно:
Я даже тогда не задался целью поинтересоваться, спросить у других, а чем же мотивирован у начальника такой странный выбор лермонтовского откровения. И никто об этом случае не говорил больше. Говорили о другом, что самодеятельность в общем-то прошла на уровне, но ее надо подымать, помогать, молодежь шире привлекать. Запомнились мне только настороженные, острые, точно под линейку прочерченные глаза первого ряда; какие-то режущие щели, в которых запала, затаилась непонятная мысль, непонятное ожидание, непонятное напряжение.
А он, Дочерняев, стоял твердо на широко расставленных ногах, в начищенных черных туфлях с ровными новыми каблуками — это тоже было необычно, так как мы все были в валеночках, а ежели в ботинках, то в совсем иных, погрубее, пахнущих ваксой. И брюки у него были выглажены в струнку. И лацканы бортов черного пиджака не оттопыривались, а летели в той плавной завершенности, какую может придать одежде лишь высокая художественная законченность. И это я все заметил. До деталей заметил: и овал плеча заметил, и проседь на висках увидел, и чуть покрасневшее овальное ухо, и прядь волос на лбу, такую же свободную, как у дочери. Спокойно после слов:
уйдет со сцены, а потом тихонько вслед за ним подымутся его дочь Алла с матерью и тоже уйдут, а мы объявим следующий номер…