Мама, должно быть, знала этот сложный механизм жизни. Ее мудрость оказалась и в том, что она сумела многое предвидеть, чтобы предохранить меня от новых закруток. Однажды ночью в дни облав во время фашистской оккупации она вышла на улицу, не ответив на мои вопросы. Был комендантский час. На дворе было темно, а я все равно видел, как мама шла огородами. Я дрожал от страха. Прислушивался: вот-вот грянет выстрел. Я не спал. Ночью заскрипели двери. В комнату вошла мама и двое незнакомых мне мужчин. Дядя Коля, это сын деда Николая, открыл подполье, и два незнакомца спустились вниз. Дядя Коля, должно быть, заметил, что я лежал с приоткрытыми глазами. Подошел ко мне и больно сжал плечо: «Видел?» Мама погладила меня по головке: «Спи, сыночек». Потом, утром, я спросил у мамы:
— А они еще там?
— Да.
— А если их найдут, нас всех…
— Не бойся, все будет хорошо.
Я помню маму тех лет. Она всегда казалась мне самой умной и самой красивой. А тогда, в крайне опасное военное время (немцы бежали, повсюду рыскала полиция и гестапо, в соседнем дворе убили старика за то, что вышел в огород во время комендантского часа), мама была полна какой-то непонятной для меня загадочности. Она вся горела, светилась, была не такой, как всегда. Я наблюдал за нею. Она смеялась, громко разговаривала, точно желая подчеркнуть, что никакой опасности нет. Может, она все это делала, чтобы тем, кто в подполье, было спокойно. А все равно, я это чувствовал, в доме не было спокойно. Испуг, я это видел, застыл в глазах дяди Коли и его жены тети Мили. Они и спали одетыми. А потом случилось неожиданное. Фронт продвинулся на запад, и в селе расквартировались немцы.
Мама мгновенно приняла решение: она прикинется больной тифом.
— Тиф. Майне муттер кранк. Хильфе — так встречал я немцев у порога, и солдаты уходили прочь.
Мне было интересно играть в настоящую войну, я это помню, ни капельки не было сомнений в том, что мы всех обманем. Обманем, раз за это дело так весело и спокойно взялась мама.
Но обмануть не удалось. Одна соседка, как мама выразилась, языкатая очень, подметила что-то и сказала: «Я видела вчера ночью». Ей ответили, что ничего ночью она не могла видеть. Соседка ушла, прикусив губу, и все мы стали ждать: выдаст или не выдаст. Она не выдала. Произошло другое. Однажды поздно вечером мама оделась и снова собралась уходить. Я плакал. Не отпускал мать. Предчувствовал беду.
— Не пущу. Не отпускайте ее! — кричал я. Мама успокаивала. Она верила моим предчувствиям и все же ушла. Не прошло и получаса, как в дверь постучали. Дядя Коля зажег каганец — свернутый из ватки фитиль в блюдце с подсолнечным маслом — и побежал открывать. Я едва не лишился чувств, когда увидел в дверях полицейского.
— Не боишься? — спросил у него дядя Коля.
— Чего? — улыбнулся полицейский.
— Тиф у нас. И у детей температура поднялась.
— Тиф — это не самое страшное.
Он аккуратно поставил винтовку в угол, а сам сел за стол, потер руками, а затем отворил дверцу печки. Там догорали кизяки.
Тетя Миля принесла бутылку самогонки и два стакана. Гость выпил, закусил, встал и спросил:
— А где же ваша тифозная?
— Спит, — ответил дядя Коля.
— Так, так, — улыбнулся с ехидцей он, налил еще себе, а потом встал и направился со стаканом в руке в комнату, где раньше лежала мама.
Я задрожал от страха, когда увидел, как дядя Коля занес над головой гостя пятикилограммовую гирю. Я зажмурил глаза и услышал глухой стук. Полицейский рухнул в дверном проеме. Голова у него съехала набок, один глаз глядел так, будто был стеклянный, а изо рта по подбородку текла кровь. Дядя Коля ударил еще раз, и звук был мягкий, точно он ударил по резине. Тетя Миля задула каганец, и я успел увидеть перекошенное страшное лицо дяди Коли.
В дверь снова постучали. Дядя Коля кинулся в сени, но его остановила тетя Миля:
— Я пойду.
— Грищенко у вас? — крикнули со двора. Это спрашивали полицейского.
— Та вы що з гузну зъихалы, дитвору перелякали, мы уже спимо уси!
— Так не було Грищенка у вас? От чертив хохол, пошел за самогонкой и пропал. У вас ничого нема?
— С этого бы и начинали! — зашумела на крыльце тетя Миля. — А то Грищенку им подавай. Зараз принесу. — Она вбежала в комнату, схватила бутылку со стола и вышла на крыльцо.