А мне не хочется бежать, потому что когда идешь быстрым шагом, то думаешь не о чем-то важном, а только о том, куда бы лучше ступню поставить да удобнее рюкзак пристроить. А мне сейчас хочется думать.
Об Анечке думать.
Господи, как она слушала о моем Боттичелли! Как светились ее глаза! Видел ли я раньше такие глаза? Такой свет в глазах? Будто и сияния нет, а светло вокруг становится, свет тот невидимый сразу глубоко в душу проникает, отчего ты потихоньку перестаешь принадлежать себе. Нет же, не придумал я это: все учителя и сам Парфенов не перестают восхищаться Анечкой.
А отвечает как! А где найдешь такую милую и светлую добросовестность, покорность такую. И как далека моя прежняя щемящая боль, мои окраинные состояния.
Я получил от Парфенова письмо. Сначала оно меня привело в восторг, а потом в бешенство.
Парфенов писал о том, что современная школа, как и воспитание, двигаться должна талантливыми людьми. Вот был Макаренко, но продолжать его дело (общенародное дело) — не значит повторять его точь-в-точь — копии не нужны! — это значит, каждый находит новые решения, которые в чем-то могут и противоречить отработанным схемам автора «Педагогической поэмы».
«Диалектик, — думал я, читая парфеновское письмо, — что же дальше?»
И дальше Парфенов писал очень правильно и интересно: «Я теперь-то понял и осознал, насколько нужен школе Сухомлинский, а ведь было время, когда он меня раздражал многословием, дидактизмом и, извините меня, излишним сюсюканьем. Сухомлинский создал целостную систему, но ожить она сможет, если наполнится находками других талантливых педагогов: Терского, Сороки-Россинского, Шаталова, Никитина, Дьяченко, Новикова, Щетинина, Шевченко, Ильина, Волкова — сколько их! Где они сейчас? Что с ними?
Я слежу за печатью и диву даюсь: в одном издании о Шаталове пишут как о первооткрывателе, а в другом обвиняют в ошибках. А недавно нам на курсах о нем такое рассказали: и что он методический экстремист, и что не признает министерство, и программу не признает, и что пожилых учителей оскорбляет, и (даже стыдно об этом говорить) деньгу зашибает репетиторством. И не поверить было нельзя: авторитетный человек говорил с трибуны».
«Эх, Парфеныч, — и тут тебя вроде бы как в заблуждение ввели», — подумал было я, но уже в следующих строчках его письма прочел совсем иное:
«Не поверил я в эти рассказы. Как же так, спрашиваю, «Правда» о нем писала, и «Коммунист» о нем писал, а вы такое говорите. На чем основан ваш вымысел? Так и сказал ему, и меня поддержали в зале. Я, конечно, расстроился, стал думать: что же это такое делается? Куда мы придем, если самое лучшее, что есть у нас, будем втаптывать в грязь?
Я встречался с Шаталовым — слушал его четыре часа подряд как завороженный. Он действительно предлагает интересные методы и приемы. Конечно, тактичности в нем маловато. Один старый учитель стал ему возражать, а Шаталов ему прямо: «Я бы вас ни дня не держал в школе, вы элементарных вещей не понимаете». В зале запротестовали: дескать, нельзя так со старым учителем. А я встал и напомнил всем, как обошелся со старыми учителями Ушинский, когда пришел в Смольный институт: «Выкинуть весь этот старый хлам!» — так он о безграмотных учителях сказал. И я, представьте себе, разделяю точку зрения и Ушинского и Шаталова. И сам всегда так поступал, как вы знаете».
Как только я дошел до этих строк, так меня всего и стало передергивать, я вчитывался в каждое слово и не мог проникнуть в их смысл: что же он; не понимает ничего или прикидывается да старается замазать существо нашего давнего спора? А он писал: «Может, вы меня осуждаете, но мы с коллективом по отношению к вам поступили правильно. По-макаренковски. Я долго не соглашался, но коллектив настоял тогда, и я не мог не пойти ему навстречу. Да с вами-то куда ни шло. А вот потом у меня были случаи. Приехал к нам из Москвы словесник: талантлив как черт. С ребятами стихи писал, маленькие трагедии Пушкина на сцене поставил, ну а главное — методику такую разработал, что о нем писать стали. Но повел себя по отношению к коллективу неправильно: на любое замечание крик: «Отстаньте от меня! Вы ничего не понимаете!» Я ему говорю: «Анатолий Петрович, вы прислушайтесь к мнению коллектива», а он мне: «При чем здесь коллектив, речь идет о специальных психологических знаниях!» — как хлопнет дверью, так штукатурка и полетела на пол.