Полицейские ушли. Хоть было в комнате и темно, а я все равно видел, как дядя Коля с тетей Милей вытащили мертвого человека в коридор. Я накрылся с головой, сжался в комочек и стал ждать маму. И еще я молился. Мои молитвы были особого рода. Они соединяли в себе надежду и мечту. Придуманный мной молитвенный ритуал был прост: вот если так свернуться в клубочек и сильно-пресильно думать о хорошем, то оно непременно наступит.
Я лежал под одеялом в ознобном мраке, и мне грезилось самое лучшее, что могло быть в тогдашней жизни: тишина, в которой нет страхов, мама, которая любит меня, и горячая горбушка хлеба.
Я верил в чудеса. Тогда, в детстве, родилось во мне свойство: чем больше опасности, тем больше веры в лучший исход.
Тогда чудо тоже пришло. Оно было страшным. Но каких только чудес не бывает на этом свете.
Проснулся я от сильного толчка. Меня едва не сбросило на пол. Я услышал мамин крик во дворе.
Дом шатало, и я продвигался к дверям, держась за стенку. На улице будто гроза.
— Артобстрел. Надо уходить. — Это дядя Коля сказал. Дядя Коля расцеловался со всеми и ушел оврагами с теми двумя.
Через несколько минут мама, тетя Миля с детьми и я бежали по проселочной дороге, а позади нас село заволокло огнем и дымом. Всякий раз, когда грохот раздавался за нашей спиной, мы падали в грязь, и мама прижимала меня к себе, и я слышал, как она молилась: «Господи, спаси нас».
А потом мы снова бежали, и нам казалось, что мы убегаем от снарядов.
— Не могу. Не могу больше! — кричала тетя Миля, держа на руках младшую дочь, старшая была на руках у мамы.
— Деточка, Милечка, еще потерпи! Поднимись, родненькая! — Мама плакала, и тетя Миля подымалась, и мы снова бежали по холодным лужам, по грязи, пока совсем не выбились из сил.
У мамы от страха опухло лицо, и губы облепило лихорадкой, а волдыри на губах лопались, и от этого мне стало еще страшнее, чем тогда, когда рвались почти рядом снаряды.
Мы стояли на вершине холма, откуда хорошо просматривалась наша деревня.
Была совсем необычная, ласковая, теплая и светлая тишина. Солнце взошло. Ровный дым отслаивался от села. Дом, в котором мы жили, исчез. Его разнесло в щепки.
Пить. Дико хотелось пить. Мы не сводили глаз с того места, где под белой оцинкованной крышей стоял наш дом.
— Судьба, — сказала мама.
Тетя Миля плакала молча. У нас теперь не было ни крова, ни одежды. Но мы были живы.
Я многого не понимал тогда. Спрашивал у мамы:
— А почему ты, а не дядя Коля, пошла тогда ночью за теми двумя?
— Нельзя было ему.
— А почему нельзя?
— Там ждали меня.
— Кто ждал?
Мама почему-то не хотела говорить. Я думал: вернется дядя Коля с войны, все у него узнаю. Но он не вернулся с войны. Через полгода пришла похоронка: «Пал смертью храбрых».
А те двое пришли с войны (один из них при службе хорошей был), и я удивился, почему же мама никогда не напомнит о себе, почему не обратится к тому, кого спасла. И только теперь я понимаю, что маме незачем было обращаться. Ей достаточно было той негласной платы, которая ощущалась ею в виде реального покоя.
А я этого всего не знал, разумеется. Я хотел во что бы то ни стало быть чистым. Незапятнанным. Поэтому всех погибших «законно» себе в актив зачислил, а всех «незаконных», которые в одиночестве тайно отделились ото всех, из сознания своего совсем вычеркнул: не было никого. Знать не знаю. И вроде бы и мама моя тоже так думала.
Так же, как и я, отделила их, чтобы позабыть навсегда.
А оказалось совсем ее так. И это я понял, когда предложено было мне: «Будет возможность, проведаешь Николая. Вот адрес».
— Обязательно проведаю, — ответил я. А у самого заколотилось под ложечкой: а откуда адрес у тебя? Ах, от его детей! А почему же никто его не проведал? И сам дед Николай написал: «Не надо ко мне ездить. Я живу хорошо. На доску Почета повесили». Теперь (у деда тоже четверо сыновей погибло на войне) хоть и почетов за трудовые дела у него много, а все равно прошлое никто не отменил. И как же мама моя, такая мудрая и осторожная, все же просила меня, чтобы я проведал деда? Меня, который ехал в те края работать. Не в то село, где дед жил, но где-то очень неподалеку. Что же перевесило тогда в мамином сложно скроенном сознании, что она так уж точно решила соединить меня с дедом?
Нет, эти все предположения у меня не возникали тогда.
Я жаждал передать деду мироощущение невиновности. Абсолютной невиновности. Потому я во всех подробностях хотел рассказать ему о себе и о его сестре.
Помню, когда мы приехали в село во время оккупации, мама показала мне один дом.