Электричества в комнате не было, и печка была открыта, и оттуда вырывался вместе с теплом красный всполох, и от него задувалась свечка, такая же хрупкая и тоненькая, как сама Сонечка, и колеблющийся ее светлячок вот-вот должен был сорваться с той ниточки и выпорхнуть в форточку, которую открыл Парфенов, потому что с теплом стал струиться и сизый дым. И свечка перестала колыхаться, засветилась ровным желтым покоем. Парфенов улыбнулся как мальчишка и сказал: «Вот и все». И ушел, чтобы вогнать остатки своей души в оболочку, которую он, как галоши, оставил за дверью.
А Сонечке стало жалко, что ее оставил Парфенов одну, и радостно было, и она еще теплее укрылась одеялом и, не гася свечку, уснула в покое, чтобы завтра начать трудовую жизнь, чтобы Парфенова встретить и поблагодарить.
Ее смутило, как ее встретил Парфенов, отстраненно несколько, точно и не было вчерашней свечечки и не было арфового звучания в его голосе. Парфенов сейчас действительно был невыспавшимся: всю ночь думал о Сонечке, так запала ему в душу ее выстраданная боль.
И теперь он говорил чужим голосом:
— Товарищу новому надо помочь. Введите ее в курс дела, Фаик Самедович, и вы, Раиса Ивановна, помогите классом овладеть новому товарищу…
И потом этой отстраненности еще прибавилось, когда он встречался с Сонечкой, и точно он корил себя за ту минуту слабости, когда выказал Сонечке свое тепло.
Но как ни скрывал Парфенов своей тайной привязанности, как ни прятал ее в те остатки души, которые он пораспихивал в невидимые сумочки и саквояжики, а все равно в коллективе всё заметили. Глаза Парфенова выдавали, и голос выдавал: при встрече с Сонечкой особый свет вспыхивал на лице Парфенова, и такой же отблеск тут же появлялся на Сонечкиных щеках, и глаза ее еще больше голубели, и лоб чище становился, и губы яркостью алели, — как тут скрыть это их общее электрическое свечение!
И пошли тогда в адрес Сонечки такие укоры-шпильки, которые не только в Сонечку попадали, но и впивались в Парфенова…
— А мы не такие, ваше благородие, мы люди попроще, — шумела Марья Ивановна, математичка, явно выпаливая против Сонечки, — мы тряпку в зубы и вместо уборщицы весь коридор вымыли, и уборную вымыли, и нее, что намазано там пальцами, счистили, ребятам рассказали, что незачем стенку пачкать. А как же? Надо всему учить детей, дома же мы учим, не стесняемся, культура, она сама не придет, ее нужно прививать, постоянно прививать, и нечего тут ваше благородие разводить. Учитель должен быть ученику и матерью, и отцом, и старшим товарищем…
У Сонечки на глазах слезы выступили. Взяла она тогда все нужные тряпки, какие были у уборщицы, и вымыла стенки в уборной, и похвала не замедлила прийти от Марьи Ивановны:
— Вот это по-нашему, а то у нас была тут одна, все маникюрчиками водила, не прижилась у нас, слава богу…
И в тот раз и в этот Парфенов, слушая Марью Ивановну, стал заикаться, ерошить положительность свою добрую, раскидывать, чтобы все ногами по ней прошлись, чтобы больнее стало ему, Парфенову, и чтобы поэтому часть боли от Сонечки к нему перешла, но Марья Ивановна вскинулась и, отбросив ту положительность, сказала:
— А мы не привыкшие к жалости. Нас никто не пожалеет, небойсь…
— Марья Ивановна, нельзя быть такой жестокой, — обиделся директор, — сделайте для себя выводы соответствующие. — И ушел Парфенов к себе в кабинет, не глядя в сторону Сонечки, которая вот-вот заплачет, как нелюбимая невестка у злой свекрови: чего ни сделай, а все не так.
И потом Парфенов слышал, как Завьялова говорила:
— Конечно же, Софье Николаевне ничего не будет за то, что класс с урока ушел. Ей все можно.
И чтобы все по справедливости было, Парфенов на педсовете очень резко сказал в адрес класса Сонечки:
— С этим классом надо кончать, надо всем взяться за этот класс, помочь молодому учителю надо.
Так же точно он отчитывал и свою жену библиотекаршу, и спуску своему сыну не давал, чего бы класс ни сделал, а он все равно своего сына в первую очередь отчитает, чтобы справедливость вся налицо была, чтобы ни у кого подозрения не осталось в глубине души.
А Сонечка, говорят, все же любила Парфенова, и он украдкой слал ей свою заботу, и когда совсем забывался, то становился трогательным и нежным до смешного, потому что думал о Сонечке неотступно. И эта дума была снова разгадана, и коллектив не замедлил забраться в эти думы и чадом их вытравить из Парфенова, чтобы положительности его ничто не угрожало.