— Кому так одеяла и мебель казенную дают, — завопила однажды Марья Ивановна, — а кому так ничего, кроме работы, не достается, мы тоже не пальцем деланные, знаем, что почем, а только справедливость должна одинаковая для всех быть, а то одному мед ложкой, а другому — бочка с дегтем…
Как услышала об этом Сонечка, так сама и принесла одеяла Парфенову, извинилась робко, поблагодарила, хоть и апрель холодный на соленгинской земле был…
— Зачем же… Е-е-е-що холодно, — сказал Парфенов.
— А мебель ученики помогут мне перенести в школу, если вы разрешите.
— А за-а-а-чем же вы так? Мы обязаны помочь начинающим, тут никакого нарушения нет.
— Я вам очень благодарна, Михаил Федорович.
Конечно же, эти одеяла наделали шума в школе, потому что Сонечка простыла без них и слегла совсем, и Марья Ивановна ее навещала:
— Нельзя обиду на коллектив держать. Коллектив всегда поможет. Коллектив и поругает и защитит.
И Парфенов навестил. Принес бутылку молока и смородину тертую с сахаром в банке, газетой накрытую. И так ему жалко стало Сонечку, и она это поняла, поэтому и стала успокаивать Парфенова:
— Все будет хорошо. Я уже лучше себя чувствую… А вас ни в чем не виню.
Парфенов тогда-то и пал совсем, как ему это показалось: переступил свою положительность и коснулся руки Сонечки, а Сонечка схватила большую парфеновскую руку двумя своими горячими руками, прижала к щеке и расплакалась, и слезы ее горячие потекли по парфеновской руке, и стала его положительность в напуганности по сторонам кидаться, но слава богу, все тогда обошлось: никого не было, да и Сонечка отпустила руку и рассмеялась так громко, что весело стало вокруг. Пришла сестра, увидела смеющуюся Сонечку и сказала:
— Вот что значит хороший человек проведал — сразу больному легче стало.
И вроде бы все хорошо обошлось, только с той поры положительность будто дала трещину, и в эту трещину разного мусора стало насыпаться. Парфенову было и больно, и радостно, и ожидательно, и невыносимо, и решил он как-то с этим со всем покончить, чтобы снова его положительность стала монолитной.
И покончил бы, потому что собрал в себе для этого силы, накопил решимости достаточно, чтобы приготовиться для разговора с Сонечкой о необходимости переезда ее в другое место, о котором он сам позаботится.
А в ту пору как раз и приехал Нечаев в школу, а когда он приезжал, то весь жар, какой был в отделе учебных заведений, переносился в то место, куда он приезжал, и так стало накалено в школе, что все планы смешались у соленгинских учителей, и даже сам Парфенов не знал, как поступать ему. А получилось вот что. Посетил Нечаев два урока: один у Марьи Ивановны, другой у Зинаиды Ивановны — и вышел оттуда разъяренный, и эта разъяренность вся по школе пошла, как наждаком стала скоблить лица, отчего прибавилось жару еще, и все стали ходить точно в трауре, точно всех зеленкой смазали. А больше двух уроков он в жизни никогда не посещал, делал выводы по двум урокам сразу обо всей школе, и Парфенов совсем расстроился, и вся партийная организация расстроилась — замечу, Марья Ивановна была парторгом, а Зинаида Ивановна производственным сектором ведала. Нечаев был зол и нетерпеливо въедлив в просмотре бумажек:
— Что это за планы, черт бы вас побрал! Я вам доверял, как самому себе. А вы черт знает что развели тут! Это же очковтирательство сплошное. Нет, Парфенов, избаловали мы тебя. Захвалили…
Парфенов метался по школе, выискивая, чем бы удивить Нечаева, что бы ему вытащить такое, чтобы душу его рассвирепевшую смягчить.
И в самый пик нечаевского буйства заглянула в кабинет тоненькая Сонечка, чтобы хотя бы взглядом успокоить Парфенова, но Парфенова в кабинете не было, а был Нечаев, который обомлел, увидя прекрасную Сонечку. Он не встал, а вышвырнулся из кресла, подбежал этаким ловким Дон-Жуаном, вовлек Сонечку в кабинет, за стол усадил. И это все на глазах всей учительской компании, трепещущей и ожидающей полного разгрома, а потом и новых комиссий, новых потрясений.
Тоненькая Сонечка, впрочем, у нее только талия и шея были тоненькими, а все остальное было налито ртутной тяжестью, теплом и упругостью переполнено, и вся эта теплая упругость в меткий нечаевский глаз бросилась, отчего ярость его растворилась и исчезла. А Сонечку злость взяла, засмеялась она нервным смехом, выпорхнула вдруг ее душа, застывшая было здесь от горя да обруганная этими Марьями Ивановнами, да положительностью Парфенова придавленная, выскочила наружу та Сонечка, какой она в юности была, когда звонкий смех ее раздавался в родительском доме, когда родители все живы были…