— Я к вам на урок пойду. Непременно. Сегодня же пойду на урок… — лепетал Нечаев, не сводя глаз с тонкой Сонечкиной фигуры.
— А у меня нет сегодня урока, — смеялась Сонечка, увидев действие своих чар. — У меня завтра урок будет. И то в девятом классе, там неинтересная тема…
— Я завтра пойду. Где Парфенов? Парфенова ко мне.
Парфенов прибежал, робко вытянулся:
— Слушаю вас, Павел Алексеевич.
— Завтра вдвоем на урок пойдем к Софье Николаевне, а сегодня обеспечьте мне после уроков все планы Софьи Николаевны, я хочу побеседовать с ней.
А вечером случилась беда. Весь коллектив на месте, а нет одной Софьи Николаевны. Конечно же, время нерабочее. Но и как сказать: не так часто приезжает товарищ Нечаев. Раз в год приезжает, а может быть, еще реже. Поэтому рабочим считается то время, пока сам Нечаев работает. Пока сидит он в школе, хоть до двух, а хоть до трех ночи, — все на месте должны быть, такой порядок был заведен самим Нечаевым, который всегда любил повторять:
— Учитель тот, кого хоть в два, а хоть в три разбуди и скажи, что урок в пятом классе по любой теме, и он тут же на высшем уровне сможет дать самый сложный урок…
А тут беда такая, не то чтобы урок, а с огнем не найти учительницу. Все на месте, а Софьи Николаевны нет.
Кинулись снова все в разные стороны. По квартирам стали бегать, в лес и в поле побежали. Нашли-таки Софью Николаевну.
— Вы что же, издеваетесь над нами! — вскрикнула Марья Ивановна, увидев, как юная женщина цветочек к цветочку складывает и любуется ими.
— Ну, это уж совсем издевательство, — это Зинаида Ивановна сказала.
— Что случилось? — улыбнулась Софья Николаевна.
— Вас ищут вот уже целых два часа!
— А зачем? Разве рабочее время не закончилось?
— При чем здесь рабочее время?
— Ну вот что, никуда я не пойду сегодня, — это уже сурово сказала Софья Николаевна.
Поняла, оценила ситуацию Марья Ивановна, сказала, унижаясь:
— Пожалей меня, Софья Николаевна. На больничном я сейчас, а вот все равно с коллективом мечусь. Помоги нам. Просим от всей партийной организации…
Согласилась Сонечка. Отправилась в школу.
О чем уж Нечаев беседовал с Сонечкой, никому не известно, только стал Нечаев после той беседы совсем неузнаваемым, весь подобрел лицом и Парфенову сказал:
— Не унывай, Миша! Все хорошо будет!
А после урока Сонечкиного еще веселей стал смотреть Нечаев и даже приказ заготовить велел самому Парфенову, где особо отметит Сонечку, и добросовестность Марьи Ивановны, и Зинаиду Ивановну похвалит. Уехал Нечаев, сказав Парфенову, что для Софьи Николаевны найдет он место в методическом кабинете, что через два-три месяца отдаст приказ на ее перевод. Замутилось сначала в голове у Парфенова, но ничего он не ответил большому начальству, так как обязан ему был всей своей положительностью. А на следующий день состоялся у него разговор с Сонечкой, которая открылась ему сама и просила не отпускать ее на методическую работу.
— Мне ничего от вас не надо. Надо только видеть нас, слышать ваш голос, дышать рядом с вами.
— Так л-л-лучше будет, — сказал Парфенов. — Вам л-л-лучше будет. Мне л-лучше бу-у-дет. — И этот последний звук разорванных кусочков парфеновской души прогудел, как печное завывание в мартовскую ночь, отчего погасло все в Сонечкиных глазах и упругая переполненность сникла.
И Сонечка уехала, и все говорили ей перед отъездом:
— Что это нас покидаете? Не ко двору мы пришлись?
— Конечно, ближе к центру все стремятся.
— Приезжайте к нам, — улыбался своим невыспавшимся лицом Парфенов.
И Сонечка смеялась, и плакала Сонечка, и с положительностью парфеновской прощалась, и с Марьей Ивановной прощалась, со всеми прощалась, и с прежней собой прощалась.
А когда агашка ушла с Сонечкой и скрылась совсем, Парфенов затреуголился пуще прежнего и уже отдавал свои команды учителям:
— Надо все планирование пересмотреть. Качество работы поднять. И не забыть штакетником обнести географическую площадку. Подумайте, как это лучше сделать…
— Обязательно подумаем, — отвечал Фаик, тайно наслаждаясь мучениями своего патрона.
И Парфенов шел широким шагом вроде бы как в сельсовет, а вся его положительность плакала и кричала, точно вышла из своей оболочки. И ни в какой он сельсовет не пошел, а дал волю своим слезам на берегу быстрой речушки Ваги и плакал там до тех пор, пока не увидел движущуюся с сумками Завьялову.