— Ну а Саша, Скирка, Кудлатый? Почему они не народ? — спрашивал я однажды, когда снова оказался в гостях у Парфенова.
— Какой это народ? — пожимал плечами Фаик, отчего довольные женщины прыскали со смеху. — Это же бандиты, которых гноить в тюрьме надо, недавно рассказывали, как убили двоих. Все лицо изуродовали. Разве это народ?!
— Ну и что же? Истреблять их?
— Я этого не говорю, но и воли им давать опасно.
Парфенов в спор не ввязывался, но чуяло мое сердце, что не согласен он с Фаиком, хотя и не прочь всем этим бандюгам, которых я в народ намерен тащить, воли не давать больше той, какой они располагают.
А когда мы оставались одни, наш разговор перемежался рассказами о случаях из нашей жизни. Тут-то шестидесятники были мне подмогой. Как же, вся философия их строилась на спасении простых смертных, обиженных и угнетенных. Но тут, конечно, накладки некоторые получались. Теперь-то униженных и раздавленных вовсе не стало, потому что революция их сделала свободными.
— Но как же я отнесу Скирку, или Кудлатого, или Сашу к чуждым элементам, если они план на двести четыре процента выполняют, строят новое общество в поте грязного полубандитского лица своего?! Как?!
— Да вроде бы нельзя, — будто отвечает мне Парфенов.
Ага, раз — к народу, значит, и обхождение с ними должно быть соответственное. Чтобы они пользовались всеми правами гражданства: не только в магазине хлеб да воду брали, но и книжки покупали, и по тем книжкам государственную образовательную программу проходили, потому что у них могут и дети появиться, если они в брак вступят, а дети в школу пойдут к нам, чтобы после строить и улучшать жизнь.
Поэтому Саша, Скирка, Кудлатый и другие бывшие уголовники были записаны нами в народ, и мне положено было с ними заниматься. Сначала мы театр с ними развернули, а потом и один класс вечерней школы открыли, где мои ученики — и Алла, и Ваня Золотых, и Анечка — преподавать стали. Так мои литературные разговоры о спасении народности слились с реальными делами, с реальным вкладом каждого в общественное дело. Правда, и здесь нас поджидали беды новые, но кто знал, что так получится, кто знал и мог предугадать, что Скирка, такой перевоспитавшийся и корректный Скирка, влюбится в Аллу Дочерняеву.
И пока этого не случилось, то есть пока любовь моей десятиклассницы и бывшего рецидивиста Скирки только зарождалась, в жаркой уединенности вся наполнялась самыми светлыми надеждами у Скирки и неожиданной романтической страстью у Аллы, страстью, смешанной со страхом и самоотверженной идеей, которая была внушена и мной, и ее отцом, и всем ее воспитанием, — пока все это не обнаружилось, моя народническая деятельность вызывала у Парфенова самые добрые отзывы. Модным тогда для преподавания литературы было отыскивание прямых и косвенных связей с современностью. Таких связей у меня было в избытке. И я непременно раскрывал на уроках эту заземленность великих гуманистических традиций, и Парфенов млел от восторга, и на педсоветах и в отчетах меня отмечал.
Впрочем, каждая из учительниц по-своему приветствовала эту мою народническую деятельность.
И Марья Ивановна одобряла от лица всей парторганизации мое народничество, поскольку и муж ее Витька благородно простил Сашку в тот конфликтный случай, да и дом ее, Марьи Ивановны, был всегда по праздникам полон бывших уголовников.
Испытав неожиданно припорхнувшую радость от той Сашкиной истории, я готов был прибавить еще к ней нечто подобное, готов был спасать еще кого-то: такую потребность испытываешь, когда прочтешь одну захватывающую книгу большого писателя, а потом он начинает владеть тобой, и ты вроде бы открываешь самого себя в этом чтении, и уже не интерес к писателю движет тобой, а стремление эгоистически насладиться собой в этом сближении с душой великого человека.