Меня несколько насторожили вопросы, которые были заданы мне: «А как планировалась работа?», «А кто утверждал план работы?», «А как согласована работа с физкультурником, с завучем, с вожатой?»
И несколько отчужденная манера Парфенова как-то вдруг обозначилась, он словно уходил от моего взгляда, в котором, видимо, застыл не то стыд, не то недоверие. Он был с ними, с этими сидящими моими коллегами, которые будто и не смотрели в мою сторону, а чего-то ждали. Ждали, когда я кончу отвечать на вопросы. Ждали, когда погасну. Чтобы завершить предрешенный ход педсовета.
Сердельников Александр Васильевич сидит рядом с Завьяловой, о чем-то переговариваются, так спокойно и ласково улыбается Сердельников, в мою сторону никак не смотрит, рукавом от меня отгородился, и Завьялова в мою сторону не смотрит, и хоть они ничем не выказывают своего отношения (напротив, очень уж доброжелательно были заданы вопросы ими, этакие подсказывающие вопросы, за которые я ухватился, и снова развернул о своей работе, там, где стыки были с обоими учителями), а все равно от них некоторая враждебная отчужденность идет. А не должна бы идти. Еще вчера Сердельников подошел к нам с мамой на огороде, где мы со всеми картошку сажали, и лопату мне стал точить, этак слоями мягко снимал он с кончика лопаты металл, как бритва стала лопата. И Сердельников со мной еще посидел тогда и в сторону Завьяловой кивнул, которая с двумя детишками, такими ладными и ухоженными, сажала картошку…
— Вот ее детишки, а картошку привозил отчим, — пояснил он. И я был поражен, потому что запомнился мне маленький хромой человек с широкими плечами, а внизу все на конус шло, может быть, из-за одежды — плащ-палатка вверху, а внизу резиновые сапоги, и голова в ушанке огромной, и глаз почти не видно — все лицо в щетине. — Как же, его детишки! Куда уж деться. Он-то не живет с нею, а к детишкам ездит, харч привозит иной раз.
И мне жалко стало Зинаиду. И я потом долго играл с ее ребятишками и все восторгался: до чего же дети славные.
И с Сердельниковым мы разговорились, и свою историю мне он только вчера доверительно рассказал. Так рассказывают только самому близкому человеку. И я это очень оценил.
— А я женился на ученице бывшей. Нинка в десятом училась, а я сразу после армии физруком стал работать. И как школу закончила, так и свадьбу сыграли. Да вот теперь стала дурью мучиться. Уехала от меня к матери. Даже не знаю, чего и делать. Опомнилась. Говорит, ты меня силой взял. А какой силой, когда еще два месяца после окончания школы мы с нею встречались.
— Да наладится все, — успокаивал я. — Вы-то вон какой видный мужчина. Таких мужиков нынче, — подделывался я своей рассудительностью под общий ритм соленгинской жизни, чтобы вот так при общем движении быть. И картошечку в сырую унавоженную землю посадить, и лопату наточить, и маме подбежать помочь, выхватить у нее мешок с картошкой — ну кто тебя просит подымать?! Да расправить плечи, чтобы на зов Парфенова: «Ну как, не притомился?», ответить: «Прекрасно! В такую радость эта сельская работа», — и эти крохотные осколочки бытия в одну-единую жизнь складываются, которая здесь, в Соленге, и может только быть. Только на этом зеленом косогоре, где учительству отвели самый лучший кусочек земли под огороды, можно было вот так всем кучно расположиться на короткий ужин: картошки наварили, грибочки — остаточки снесли, лучок, по рюмочке из граненых стаканчиков налито, и так на свежем воздухе, какое же это счастье! И какая же радость моей маме, наконец-то все свое, и огород свой будет, какая это помощь, когда даже при самом плохом урожае, а здесь почти не бывает плохих урожаев на картошку-то, так вот, в любом случае будет самое меньшее мешков десять. И под эту картошку уже с Сердельниковым договорились вырыть погребок в подполье. Еще Ириней обещал прийти. «В один день выроем подпол», — говорит мне Сердельников, и так приятно оттого, что следующая зима при полном избытке будет проходить. И я, конечно же, на участие участием отвечаю, Сердельникову всю душу свою выкладываю. И в его горе вхожу. И готов разделить его горе. Мирно и хорошо мне было еще вчера с Сердельниковым. А тут вдруг его понесло, точно он надвое поделенным оказался. Та половина, которая со мной вчера была, там на огороде и осталась, а совсем новая сейчас только прорезалась:
— Конечно, я такого образования, как Владимир Петрович, не имею. Но, по-моему, он не тем заниматься стал. Превышает во всем свои полномочия, чего не может быть в слаженном механизме школьного заведения. У меня вся работа спланирована, и я не просил Владимира Петровича помогать мне. Конечно, я ничего против не имею, чтобы он секцию вел, но он же не только секцию ведет, а вообще физкультурную работу в школе превратил в хаос. Ребят всех сбил, а это нетрудно сделать, я тоже мог бы подбить детей на какие угодно дела. У нас есть в школе порядок и дисциплина, которые мы никому не позволим нарушать…