Мне казалось, что я все могу. И ученики благодаря игре всего могут добиться.
Сидят два человека на берегу стремительной и прозрачной речки Ваги. И один другому рассказывает, как надо решать задачки. Потом я узнаю, что такая парная работа — в самый раз для настоящей педагогики. Здесь взаимное обучение происходит. Одно дело — учитель объясняет, а другое дело — товарищ. Быстрее почему-то схватываешь — это ребята точно установили.
— Когда учитель объясняет, мне почему-то стыдно, — говорит Барашкин, — а когда Костя — все понятно и ни капельки не стыдно.
Как я был счастлив первым успехам Барашкина по физике. Получив первую пятерку по физике, Барашкин обрадовался: «Пятерку получил по физике впервые в жизни». Я и Фаику сказал:
— А Барашкин пятерку получил. Прекрасно?
— Списал, наверное. Разве за ними, чертенятами, уследишь, — Фаик улыбнулся, и эта улыбка была для меня такой оскорбительной, точно он по моей физиономии грязной тряпкой провел.
— Не мог он списать, — говорю я.
— А вы что, в классе были в это время?
— Не был я в классе, — отвечаю я. А сам едва не дрожу от ярости.
— Тогда почему же вы так ручаетесь за Барашкина? Это очень недисциплинированный мальчик.
Я в упор смотрю на Фаика. Он делает вид, что не замечает меня. Продолжает заниматься своими делами. К другим уже обращается Фаик: все вопросы решены со мной.
Я отхожу прочь от завучевского стола. Гляжу в окно: там небо синее, там весна, там дети бегают. Нет среди них Барашкина. А мне так надо с ним поговорить. Я почему-то сам себя ощущаю Барашкиным. Детство свое припомнилось. Это я сижу и решаю по физике задачки. Это мне не верят. Меня обвиняют несправедливо во лжи. И мне хочется плакать или убить Фаика.
У меня и мысли нет, а вдруг Барашкин списал. Я и потом, много лет спустя, знал: если уж верить, так до конца. Пусть будут ошибки, пусть один-два раза тебя обманут, а все равно доверяющий до конца учитель всегда в выигрыше. Общая правда в выигрыше. Где же еще должен быть этот всеутверждающий источник общей правды, как не в учителе!
Тогда я не знал всего этого. Во мне клокотала злость. Потому я и сорвался тогда как с цепи, побежал на второй этаж, нашел Барашкина, и в лоб, наотмашь:
— Не мог же ты списать?! Не мог же Барашкин списать?
— Не списывал он. — Это Костя говорит.
Ребятам не надо объяснять, для чего я про все это спрашиваю. Говорит Барашкин:
— Не списывал, только ответ потом у Кости подсмотрел: все сошлось у меня с ним…
Стыдно мне перед Барашкиным. Перед детьми стыдно, а все равно из меня злобная дотошность лезет:
— Ты правду говоришь, Барашкин?! Правду?!
Смотрит на меня Барашкин, а глаза его медленно наполняются слезами. И класс на меня смотрит с некоторым недовольством: остановись же, учитель! И мне совсем не по себе: от стыда не знаю куда и деться. Но и мысли нет, чтобы извиниться перед Барашкиным. Педагогическая этика того не позволяла. Оскорбить — можно! Этика допускала: оскорбления могли сойти за непреклонность педагогических требований. А вот извинения — это не дело: не бывает учитель неправым. Так меня учили и Марья Ивановна, и Поляков, и Сердельников, и многие другие.
На следующий день Фаик мне показал тетрадь Барашкина по физике:
— Вот как работает ваш Барашкин. Полюбуйтесь!
Тетрадь была ужасной. Вырваны листы. Отдельные страницы изрисованы и испачканы.
Я попросил у Фаика тетрадь и вышел из учительской. Через два дня Барашкин отдал тетрадь Фаику: все переписал.
Фаик почему-то рассвирепел, и на следующей контрольной произошел новый конфликт.
Барашкин сидел за партой один. Он как уткнулся в задачки, так и не подымал головы. Щелкал, как семечки, эти Фаиковы задачки.
Солнце в окно пробивалось майское. Птицы весело пели на улице. Хорошо было на душе у Барашкина. А Фаик ходил по классу злой как черт и глаз не сводил с Барашкина.
Особое подозрение, должно быть, закралось в голову завуча. Решил Фаик, что формулы написал Барашкин на парте чернилами. Стал он приглядываться к нему, то отойдет, то ближе подойдет, то нагнется, то голому в сторону отведет: норовит все же увидеть то, что на парте написал заранее Барашкин: поймать решил ученика с поличным Фаик. Даже подошел вплотную к Барашкину, тетрадь его в руки взял, смотрит, а сам глаз не сводит с парты. А парта блестит весенним солнцем, есть, конечно, всякие надписи на парте, написано, что Костя — дурак, и что Барашкин — дурак, здесь и два пистолета нарисованы, и два самолетика, и действительно какие-то цифры написаны, но они к физике никакого отношения не имеют. А Фаик все глядит да глядит на парту. И Барашкин, который давно уже все понял, тихо и говорит завучу: