Она о чем-то говорила с детьми, должно быть, игрой интересовалась. Я слышал ее смех. Первое, что бросилось в глаза, никакая она не тоненькая. На ней красное платье с множеством складок на груди. Широкий пояс. Талия крепко перехвачена, ворот у платья расстегнут. Первое, что она мне сказала:
— Я так рада вас видеть.
Эта фраза меня смутила. С какой стати еще эта радость.
— К вашим услугам. Чем могу быть полезен? — фразы из меня лезли сухие, настороженные, и она это поняла. Мне казалось, что я встречу ровесницу, а она была лет на десять старше меня, ухоженная женщина, казалась беззаботно счастливой и неспособной понять мои тревоги.
— Это поразительно, — сказала она. — Школа под открытым небом. Конечно же, вас за это взгреют, но все равно это занятно. Я уже просмотрела детские стихи, рисунки, тетрадки для открытий. Как это прекрасно — у каждого ребенка тетрадь для открытий. Вы это сами придумали или вычитали где-нибудь?
Я молчал. Мне казалось, что она не нуждалась в ответах. Она сама говорила, рассуждала, подводила итоги:
— Я у Маркасовых остановилась. Детишки в вас души не чают. Чем же вы их взяли, думала. А теперь поняла. Представляю, как вас встретили в Соленге. Как Марья Ивановна?
— Прекрасный педагог, — отвечаю я сухо.
— Нет, как она к вашим экспериментам относится?
— У меня нет никаких экспериментов, — ответил я.
— А игры разве не эксперимент?
— Тогда и каждый шаг учителя можно назвать экспериментом. Я просто делаю то, что интересно детям.
— Наверное, этого недостаточно.
— Чего недостаточно?
— Одного интереса.
— Если это интерес к труду, к учению, к искусству — разве этого мало?
— Вы собираетесь в аспирантуру?
— Никогда не думал об этом.
— Странно.
— Что странно?
— Чего вы добиваетесь в жизни?
— Обождите, я дам ребятам задание и освобожусь. — Я подозвал к себе Ваню Золотых и Аллу Дочерняеву. Попросил их проводить игру без меня. С Софьей Николаевной мы направились вдоль леса. Из головы не выходил вопрос, который был задан ею. Я хотел понять ход ее мыслей. Потому и спросил:
— Вы чего от меня хотите?
— Разобраться.
— В чем?
За нашей спиной раздался хохот. Мы обернулись: Ваня Золотых читал свои юмористические стихи.
— Вы учите ребят писать стихи? Это же нелепость. Плодить графоманов?
— Вы считаете, Пушкина не учили писать стихи? Грибоедова и Лермонтова не учили?
— Там совсем другое.
— Без детского сочинительства не может быть развития.
— Но если стихи плохие?
— Пусть каждый почувствует прелесть игры языка. Родного языка.
— Вы считаете, что таким образом дети могут что-то почувствовать?
— Мы начали с игры в «буримэ». Раньше дворянские дети играли со взрослыми в эту игру. Играющим предлагались рифмы, и на заданные рифмы каждый должен сочинить стихотворение. Я, если хотите, покажу вам детские стихи. Поразительная находчивость.
— Находчивость, конечно, развивается, я еще допускаю этот ваш пункт с деепричастными оборотами, там ребята придумывают такие головоломные предложения с обособленными членами предложения, что просто умора.
— Представьте себе, благодаря этой уморе грамотность во всех классах выросла за три игровых месяца раз в шесть.
— Я привезла вам диктант. Можно провести завтра? Только я сама проведу. — Она на меня посмотрела лукаво. В этой лукавости было и кокетство, и неприязнь, и недоверие. Точно она заранее решила меня в чем-то подловить. И меня взорвало это ее решение. Что же она считает, что я способен был провести диктант с подсказкой? Значит, она меня считает лжецом?
— Прекрасно, — ответил я. — Пусть хоть сторож читает диктант, только проверять работы в моем присутствии. А теперь извините меня, я занят. Всего доброго.