Его трясло так, что ключ едва не выпал из рук. Нажав на кнопку, кинулся и распахнул дверь. В лицо ударило жаром, потом и мочой… Отстегнув мальчика, вынул из салона. Славик без сознания. Мокрый весь, потный и липкий, хоть выжимай. Голова со слипшимися по бокам волосами запрокинута. Роман пытается удержать ее, фиксируя на сгибе руки. Малыш дышит с хрипами. Маленькое сердечко под его рукой бьется раненой птичкой о ребра.
Кто-то протянул бутылку с водой, с уже отвернутой крышкой. Никольский, бухнувшись на колени прямо на асфальт, умывает красное личико, подносит к полуоткрытым губам горлышко и пытается чуть залить живительной влаги. Большинство воды стекает мимо, капая на обожженный солнцем тротуар и тут же высыхая.
— Скорую вызвали. Скоро приедет, — бабка деловито доложила. — Полей на него еще и на одежду, чтобы охладить…
Роман не видел ничего вокруг, кроме своего мальчика. Кивал на автомате растерянно. Молился, не зная ни одной строчки из писания. Телефон в машине разрывался мелодией, поставленной на единственного абонента — жену. Сашка как будто чувствовала, что с сыном беда случилась. Ответить он ей не мог. Не сейчас. Даже слов таких нет, чтобы оправдаться… Чуть ребенка не сгубил, кусок говна… Но это потом. Главное, чтобы пришел в себя, поправился.
Время утекает, как вода сквозь пальцы. Подъехала машина скорой помощи, перегородив весь проезд.
Славика положили на каталку, надев кислородную маску. Никольский запрыгнул следом, односложно отвечая на вопросы медиков: сколько лет, есть ли аллергия на лекарства.
Он по пути только понял, что оставил телефон в машине, ладно хоть закрыть успел… Как с Александрой объясняться? И чем дольше тянет, тем хуже последствия… Хотя, куда уже ниже падать? Дно пробил своим идиотизмом, став мальчиком на побегушках у старой ведьмы, которая никого, кроме себя, не видит. Жесть просто…
— Что сейчас будет? Мой сын поправится? — спросил, не отрывая взгляда от безвольно болтающейся при любой кочке Славкиной головы.
— Прокапают. Обезвоживание и кислородное голодание. Дня два-три нужно будет провести в больнице, — медсестра подняла усталые глаза от планшетки, на которой заполняла данные ребенка.
Осуждает? Права была бабка у дома. Он оставил малого в опасности. Каким местом думал? Мария Никольская кого хочешь с ума сведет… Он давно живет на пороховой бочке. Ошибаться стал, забывать, заговариваться… Ловил себя на мысли, что тихо сам с собой говорит. Ведь больше не с кем поделиться проблемой и той жопой, в которую себя загнал, дурачина.
— Можно попросить у вас телефон? Жене позвонить… Свой оставил.
— Да, возьмите, — вынула из кармана и протянула простенький самсунг с поперечной трещиной на стекле.
Вытерев капли пота со лба и тревожно косясь на своего мальчонку, он слушал гудки. Один. Второй. Третий…
— Алло? — в ее голосе тревога.
— Саш, это я…
— Что со Славой, Рома? Не молчи! — она говорила приглушенно, едва сдерживаясь.
— Перегрелся в машине. Едем в больницу… Прости, Саш. Я виноват. Сам себя не прощу, — сглотнул вязкую кислую слюну.
— В какую больницу? — спросила самое важное.
— Мне сказали — в пятую.
Донская просто прервала соединение. Все, что нужно узнала и отрезала. Он прикрыл глаза, откинув голову. Затылком нашел твердь, но не опору. Ее больше не было.
Глава 4
Неизвестность хуже самой правды. Саша металась по коридору больницы в поиске лечащего врача. Она не знала, где сейчас Роман, телефона у мужа с собой не было.
— Мне сказали, что в вашем отделении мой сын — Вячеслав Никольский, — она вцепилась в рукав белого халата и с мольбой посмотрела на седовласого мужчину.
— Ребенок в палате интенсивной терапии под капельницей. К счастью, необратимого процесса не произошло. Мы будем вынуждены сообщить о случившемся в соответствующие органы, — обхватив тонкое запястье, отвел ее руку, которая тут же повисла плетью. Донская всхлипнула, глотая слезы. Что ей было возразить в ответ?
— Могу я его увидеть? Пожалуйста, — вывела трясущимися губами. — Сыну нужен уход, он еще маленький. Я останусь… Я его мама.