— Хорошо, — он сурово на нее глянул, будто на Саше лежит вся вина. — Пойдемте, подпишем документы и оставайтесь. Необходимые вещи пусть привезут родственники.
Она все подписала. Молча кивала, думая лишь о том, чтобы увидеть своего мальчика, прикоснуться. Понять, что он жив…
В палате тихо пищит аппарат. Пахнет лекарствами и нежилым стерильным духом. Ее Славка укрыт простынкой. Лекарство течет в вену по трубкам. На лице — кислородная маска. Трепещут темные реснички, будто он там видит сны.
У Александры что-то с мясом надорвалось в груди. Она кинулась раненой птицей и оказалась рядом. Опустилась на пол около кровати, припав губами к махонькой ладошке. Просила прощения за то, что не уберегла…
В голове никак не укладывалось, что Роман мог так поступить, оставить ребенка одного в машине, а сам… Не важно уже, где он был сам. Здесь не может быть никаких оправданий. Чудо, что успели спасти. Ей было тяжело думать, через какие пытки прошел ее малыш, оставшись в раскаленной запертой машине. Температура в закрытой кабине быстро поднимается на двадцать градусов выше, чем на улице. Если учесть, что сегодня жара почти плюс тридцать восемь…
Прислонившись лбом к матрацу, Саша позволила себе тихий плач. Сложно держать в себе такую концентрацию эмоций от пережитого страха.
За спиной скрипнула дверь. Легкий сквозняк пробежал по лодыжкам. На плечо опустилась рука, от которой тяжело стало всему телу.
— Прости, Саш, — он знал, что его «прости» уже ничего не решит. Рома готов принять наказание. Любое. Только бы не гнала и дала возможность с ними видеться.
— Уходи, — прошелестело и поднялось к потолку. Примерно там и Никольского прибило, распяв.
— Саша, я хочу все рассказать. Давай выйдем. Слава будет еще долго спать.
Он ушел тут же, не прикрыв за собой дверь, из-за которой доносились звуки больницы: отдаленные глухие голоса, скрип каталок, гул лифта.
Встать оказалось не так-то просто. У нее ноги отнялись или затекли, пока так сидела. Может пять минут, может час. Еще раз посмотрела на сына и поплелась к дверному проему.
Рома сидел, широко расставив ноги, сцепив руки между ними в замок. Светлая голова на грудь опущена.
Саша присела на лавочку рядом, запрятав дрожащие пальцы рук в юбке. У нее нет жгучей злости, нет обиды, нет желания вцепиться в него и драть волосы на дурной голове, обвиняя во всем, отхлестать по губам, которые лгали. Никольский уже сам убит морально и добивать его — смысла нет. Он знает свое наказание, чувствует.
— Здесь, во Владивостоке, моя родная мать, Мария Никольская. Два года назад она вышла на меня и попросила о помощи. Сказала, что очень больна и доживает свой срок. Хотела последние деньки провести вместе со мной. Каялась, что поступила неправильно… Просила дать шанс перед смертью все исправить.
— Это та мать, которая обворовала отца Миши Донского и сбежала с любовником, бросив тебя? Я ничего не путаю? — они смотрели только перед собой, не рискуя взглянуть друг другу в глаза.
— Да. Боялся кому-то сказать, что не поймете. Особенно Мишка, который тоже от нее настрадался…
— Поэтому мы здесь? Провожаем в последний путь твою мать? Мне почему не сказал?
— По той же причине. Сначала думал, она долго не протянет. А потом…
— Оказалась живее всех живых. Верно? — Саша горько ухмыльнулась. — И ты к ней мотался, изображая из себя заботливого сына. Думал, все дураки вокруг, что земля плоская, никто ничего не узнает. Да, Ром?
— У меня нет оправдания. В сорок лет развели, как соплю. Ей только деньги нужны и дергает постоянно по всякой фигне. Сегодня ныла, что без таблеток умирает. Я сорвался после детской стоматологии. Думал, сейчас закину ей лекарства и все… Заговорила мать меня. Она это умеет. Даже сейчас не понимаю, что это было вообще? Зашел через порог, как в яму провалился, забыв обо всем.
Теперь Саша повернулась. Посмотрела, как венка пульсирует у него на виске, и капля пота ползет, рисуя зигзаги. Нет сил возмутиться, на обиды лимит закончился. С треском между ними образовался провал — непреодолимо глубокий, с пузырящейся лавой, выжигающей все чувства. Никольский смог оставить и забыть сына. А дальше что?
— Оставайся с мамой, Ром. Мы, как только Слава поправится, уедем обратно… Туда, где наш настоящий дом, где люди родные и понятные. Развожусь я с тобой, Никольский. Без вариантов.