—Вы, что, почкованием размножаетесь? - спрашивает Миша в воздух на русском, имея в виду, что вместо одного мудака их стало два. Переводит взгляд на разорванную до колена штанину, ставшей причиной ужасного звука минутой ранее. Жаль, это были её любимые джинсы, пусть давно вышедшие из моды, но хорошо подчеркивающие стройность худых ног.
Ладно, вреда ей тут никто не желал. Пока не желал. Подтягиваясь на локтях, смотрит, как в кожу голени впивается игла, поршнем загоняя обезболивающее. Терпимо. После с равнодушием наблюдает за появлением стежков, сводящих края раны. Аккуратно, с трепетом, словно дядька своими большими руками вышивает на канве, а не на теле живого человека. Выходит, он либо врач, либо медицинский брат. Однако это помещение далеко не больница, скорее просторная комната без окон, которая переоборудована для оказания необходимой специализированной хирургической помощи. Даже рециркулятор есть. Молчание начинает давить на виски. Мише вдруг очень сильно захотелось поговорить, чтобы отвлечь мозг от выворачивающегося желудка (и заглушить его голодный рев).
—Особо не старайся. Всё равно забью этот шрам татуировкой, - на её теле много рисунков, по ним можно составлять атлас жизни Миши Герц.
—Кто зашивал раны на ногах?
Миша сконфуженно смотрит, не понимая, к чему этот вопрос.
—Неаккуратно, - добавляет врач едва слышно.
—Я сама себе зашивала, - у неё нет медицинской страховки, потому справлялась, как могла. Врач кивает едва заметно, будто знал ответ на свой вопрос. Впрочем, наметанному глазу всё видно, особенно как бугристо срослись края застарелых ран.
—Тошнит? - спрашивает не отвлекаясь от дела, склонившись над её ногой.
—Тошнит.
—Сколько раз рвало? - какой любопытный.
—Нисколько.
—А ела когда? - он поднимает взгляд лишь на секунду. Обшаривает им подставленное под свет яркой лампы девичье лицо. Врач, наверное, в восторге от “красоты”, но в его серых глазах Миша не находит эмоций. У этих двоих безразличие в заводских настройках? Хрен поймешь, о чем думают.
—А ты накормить хочешь? - скалится. —Не помню, - пытается в памяти воспроизвести последний день, в который её пицца так и не доехала до двери. Та самая пицца, которую принес дядька, сейчас сидящий в углу, была не вкусной. Да и не съедобной. —Дня полтора назад, наверное? - спрашивает, но не у кого-то из тех, кто присутствует в помещении.
—Потому и не рвало, - возвращается к своей работе, накладывая третий стежок.
—Чертов Шерлок Холмс! Вашей сообразительности и невероятной дедукции можно только позавидовать, - фыркает. Показалось, что у мужика даже дрогнул уголок губ в спрятанной улыбке.
—Это ты ей последние мозги выбил или она изначально такой бесстрашной была? - интересуется теперь в угол кабинета. Этот вопрос был обращен явно не к Мише. Та закатывает глаза, снова обессилено укладываясь в горизонталь. Уже знакомая слабость прокатывается по телу, заставляя её провалиться в полудрему.
—Я её сегодня впервые встретил и уже сразу такую отбитую.
Козёл.
Именно так думает о нём уже дважды, когда прохладная тьма поглощает остатки сознания. Запах лекарств и характерный смрад стерильных инструментов уже не кажутся столь неприятными, как казалось в самом начале. Даже мужские голоса постепенно исчезали, будто Миша плыла на лодке по реке забвения. Однако дно её жалкой шлюпки столкнулось о что-то твердое, когда сильнейшая боль заставила с всхлипом вынырнуть из забытья. Открывает глаза, уставившись в лицо врача, задравшего её кофту и с усилием давящего на кости. Дернувшись, Герц шлепнула его по рукам, опуская рывком мешковатое худи.