Надежда продолжала умирать, не умирая.
Но явился страх. Ведь она умрёт же когда-нибудь, ведь нельзя испытывать её крепость вечно. И даже эта прозаичная табуретка тогда сломается, не выдержав груза разочарований, потому что её Дрозд тоже смастерил собственными руками.
Он оставил в покое обломок вешалки и подумал, что мог бы прямо сейчас вернуться домой: Крылатые, как он, обладали правом почти свободно ходить между многочисленными слоями Криптопоса – гости, которым всегда рады, но никогда не препятствуют уйти.
Привилегия давалась немногим – и, как начинал подозревать Дрозд, не бесплатно.
Почему Крылатые? Бытовало мнение, что именно птицам ничего не стоит преодолевать рубежи между соседними реальностями – наверное, поэтому.
Сбросить уродливое тело. Шагнуть обратно в спальню, в мир, где ничего не разрушится только потому, что разрушаешься ты сам, и действительно отправиться в университет. Порадовать маму. Успокоить тётю Нину, порвавшую с Криптопосом и убеждавшую племянника последовать её примеру, пока не поздно. Ответить, наконец, на висящее во «Входящих» с августа письмо Васи – верной подруги детства, которая зачем-то вытянула его на серебряную медаль и которая понятия не имеет, какой он на самом деле свинтус. Ведь вот, вот, видно же, что свинтус!
– Спаси меня! – вновь заплакал скрытый от глаз ребёнок.
Дрозд энергично помотал головой и поглядел на часы: пятнадцать минут восьмого. Он поднялся, ещё раз рассмотрел со всех сторон треснувшего мальчика – трещина, естественно, не заросла – потом пробормотал:
– В музей, в музей… – накинул демисезонную куртку и вышел на шелестящую дождём улицу.
Мастерская ютилась в длинном трёхэтажном здании, весь первый этаж которого оккупировали магазины и офисные помещения. Кривобокое и неряшливое, оно неустанно сбрасывало на землю чешую облицовочной плитки, словно вдохновлялось листопадом, а в тёмное время суток пестрело неоновыми лампочками и прочей мишурой, отчего напоминало стареющую проститутку. Вокруг толпились многоквартирные дома, обнесённые живыми изгородями. По зеленоватым лужам, ласково поклёвывая отражение, расхаживали голуби.
От сырости и шороха шин Дрозд поёжился. Ветер прибил ему капюшон к затылку, по-хулигански сунув внутрь запах прелых листьев и октябрьскую морось – с этим багажом и подтолкнул в сторону автобусной остановки.
Светофор за углом опять не работал, а неподалёку, на краю изъеденного ливнями бетонного блока сидела старушка. Издалека её легко было принять за нищенку: кто, кроме этих бедняжек, выйдет мокнуть на перекрёстке в такую мерзкую погоду? Запакованные в обноски, из которых торчит лишь поникшее лицо, в дождь или двадцатиградусный мороз, они кажутся впавшими в транс; к ним присосеживаются бродячие псы: знают, что ничего им тут не перепадёт, но чуют родственную душу, а жизнь вокруг пузырится и пенится – настоящая закваска, как сказал бы герой Джека Лондона.
Но это оказалась не нищенка. Дрозд с удивлением покосился на отглаженную блузу под старомодной пуховой шалью, клетчатую юбку, аккуратно сложенные ноги в плотных бежевых колготах и махровые тапочки. На последних не было ни пятнышка, хотя всего в паре метров от них проваливались в колдобины колёса автомобилей и вздымались потоки грязи.
Когда Дрозд подошёл ближе, обладательница странных тапочек была занята тем, что с достоинством заправляла под головной платок выбившуюся седую прядь. На бетонном «прилавке» красовались пучки ромашек и васильков, перевязанных белыми нитками. Дрозд глубоко вдохнул, шагнул в пузырь июля посреди октября и остановился, неловкий и нелепый в своей мешковатой куртке и с холодным носом.
Ему совершенно ни к чему было покупать эти неказистые венички. Он вообще не любил цветов. Но перед ним определённо был настоящий Мастер-Возводел. Но в душной студии за углом разрушались скульптуры и плевать хотели, что их создатель ведёт самый воздержанный образ жизни. Но рамка с отцовской фотографией пылится под кроватью. Но в Приграничье цветы выращивают только самые одухотворённые и чистые, а любителям-разорителям остаётся тужиться, пыжиться, выбрасывать на свалку сгнившие ростки вместе с горшками и бежать в магазины. В магазинах, конечно, всё от тех же Мастеров, ну или привозное, с Поверхности, и там всё розы, хризантемы да прочая аристократия, не то что здесь…
– Здравствуйте. Сколько стоит букет?
Старушка расправила на плечах шаль и посмотрела на Дрозда. Глаза у неё были не подходящие ко всему остальному – светло-серые и студёные, как Ледовитый океан. А голос – тихий и трескучий. Костёр в лесу.