Дрозд потёр щёки и стал отдирать подсохшую глину от каркаса.
Уже перевалило за полночь. Одна из лампочек сдохла, погрузив часть студии во тьму, и в ворсистой, как плесень, черноте кто-то возился, шептался, шмыгал носом и всхлипывал. Чьи-то невидимые коготки скребли по полкам, по ножкам станков, по округлым бокам кувшинов…
Дрозд не выдержал – оделся, выскочил под открытое небо и побрёл куда глаза глядят. А глядели глаза туда же, куда и утром – и светофор подмигнул зелёным, как будто не сомневался, что незадачливый покупатель ромашек ещё придёт сюда, и вот дождался, а теперь намекал на что-то.
Это что-то хлестнуло по сердцу наотмашь, и Дрозд бросился как на пожар. Дурак, корил он себя, неблагодарный, слепой дурак! И как только можно было? Он торопился – дальше по улице, пока ещё не поздно вернуть хрупкое сокровище, которое бросил на дороге, точно мусор. Вряд ли, конечно, цветы ещё там…
Но они оказались там. Под боярышником, заботливо укрывшим их угловатыми ветками, испачканные и немного сморщившиеся, но ещё живые. И Дрозд вцепился в них, как в ось, на которой держался его распадающийся мир. Якорную цепь посреди шторма в заливе.
«Цветочница, – подумал он. – Надо её найти. Я так и не сказал спасибо…»
Он стоял с комом в горле и дрожал на ветру, а город вокруг него жил своей жизнью. Улица плескалась в жёлтом свете: на тротуаре выстроились в ряд лайтбоксы с рекламой выгодного тарифа сотовой связи, поперёк дороги висели гирлянды из лампочек, и брызгались огнями фар машины, по-дельфиньи взлетая на холм.
Одна припарковалась рядом с Дроздом, и оттуда выбралась молодая семья. Девочка лет семи (и почему ребёнок не спит в такой час?) бросила в урну полуразвалившуюся куклу и, сонно моргая на небо, подёргала мать за рукав, собираясь показать ей нечто важное – но женщина что-то втолковывала мужу и потому лишь бросила через плечо:
– Не переживай, купим новую…
Прокочевала вдоль изгороди из боярышника стайка подростков, вспышка камеры весело ударила по глазам. И вдруг нахлынула волной целая толпа. Дрозда толкали под локти и в спину – кто ненавязчиво, а кто напористо; он попытался выбраться, но только ещё безнадёжнее застрял. Тротуар как будто стал шире, подобно долине реки, когда она вырывается из гористой местности на равнину. Воздух гудел от голосов и шёл рябью.
Дрозд понимал, что с ним. Близость такого сонма людей всегда причиняла ему почти физическую боль, от которой внутри начинал бесноваться маленький злой подранок. Этому существу было слишком невыносимо в себе, оно не знало, куда от себя деться. Но когда оно входило в соприкосновение с кем-то ещё, это было уже чересчур. Чужая доброжелательность и любовь отскакивали от кожи, как от дурацкого стального панциря, зато малейшая враждебность разила в самое сердце. В детстве Дрозд часто слышал от взрослых: «Перерастёшь», – но со временем становилось только хуже. Дрозд рос как опухоль. На улице, в школе, в университете он желал одного – чтобы его вырезали отсюда вместе с болью.
Если бы он был настоящей птицей, то залез бы обратно в яйцо, собрав вместе острые скорлупки, – но птицей он не был и вместо скорлупы погружался в вязкий, как кисель, полубред. А Приграничью только того и надо: чем слабее твой разум, тем более зыбка реальность.
Живой поток катился к большому зданию, мерцающему оранжевыми огнями. Волна подхватила Дрозда и внесла внутрь через вертящиеся двери – здесь было много дверей, так что хватило на всех. Что это за место? Библиотека? Дрозд не помнил, с чего это взял, но почему-то отказывался думать иначе, хотя куда больше окружающее походило на огромный торговый центр. Море жёлтого света, брызжущее в глаза, и много стекла, и люди с разноцветными волосами, стук каблуков, какая-то жутко пошлая мелодия…
Магазины в городе работали круглосуточно: слишком недолговечным было всё, из чего состояла повседневность обитателей Приграничья. Одно время надеялись, что с переходом на роботизированное производство проблема решится… Ничего подобного. Стало ещё запущенней, потому что продукты такого производства всё равно быстро приходили в негодность, только уже неясно, по чьей вине.
Мир надрывался. Мир перегрелся, как пропылённый, никогда не выключаемый древний компьютер. И хотелось отгородиться от всех, в ком бурлило слишком много желания брать, брать потому, что им так просто спокойнее, брать, пока не рассыпалось в прах, и верить, что этим можно заполнить вечную человеческую тоску, брать от жизни всё…