Мы работали минут двадцать. Осторожно. Пласт за пластом. Словно вытаскивали человека из-под обрушившейся шахты. В конце концов мы расчистили пространство вокруг странного кокона, в который превратились Заг и его симбиот.
Я выдохнул, прикидывая как нам его теперь транспортировать из лабиринта коридоров, камер и уровней захваченного корабля.
— Забираем, — сказал я. — Сейчас же. К чёрту узел. К чёрту всё. Работаем на эвакуацию.
— Командир, — Кира подползла ближе к телу Зага, — он же… он это сделал, чтобы мы выжили.
— Я знаю, — тихо сказал я. — Поэтому он вернётся. Я это ему обещал.
Баха аккуратно сформировал на спине своего скафандра что-то вроде корзины, нести останки нашего товарища придётся ему. Если мы встретим недобитых защитников узла, я и Кира должны быть готовы к бою. Мы уложили Зага туда, так, словно укладывали раненого брата. Симбиот Зага даже попытался поднять слабое поле — видно, хотел защитить носителя, но был слишком измотан.
— Тише, старик, — сказал я. — Теперь мы тебя донесём.
Когда мы двинулись обратно по разрушенному коридору, я слышал, как узел тихо потрескивал за нашей спиной, умирая.
Мы уходили. У нас теперь была другая задача. Узел захвачен. Заг — найден. Жив. В коме. А у меня впереди — разговор с медиками о том, что мы снова приволокли полумёртвого товарища, которого придётся вытаскивать из-за грани. И самое главное, как его вытаскивать. Позволит ли симбиот провести медицинские процедуры, не воспримет ли он это как покушение на жизнь носителя? Вопросов, которые предстояло решить — выше крыши небоскрёба! Но главное — мы не потеряли его. И я не позволю симбиоту, планете или грёбаному узлу забрать его обратно.
Дорога назад оказалась совсем не такой, как путь сюда. Во-первых, потому что теперь мы тащили с собой Зага. Во-вторых, потому что корабль умирал.
Не сразу, без красивых взрывов и фейерверков — наоборот, как старый зверь, которому сломали позвоночник, но сердце ещё какое-то время продолжает упрямо гонять кровь по развалившемуся телу. Стены подрагивали, свет то вспыхивал, то гас, пол местами поднимался, затем оседал. Материал конструкций медленно перетекал, пытаясь собрать хоть какие-то целые контуры.
— Мне это не нравится, — пробурчал Баха, когда очередной участок пола под нашими ногами дрогнул и пошёл рябью. — Это не просто посмертные судороги. Он пытается перестроиться.
— Да хоть пусть в дулю свернётся, — отозвалась Кира, проверяя крепление «корзины» за спиной инженера. — Лишь бы нам дорогу не перекрыл. Командир, какой маршрут?
Я открыл тактическую схему, которую симбиот с трудом собирал по обрывкам данных.
«Глобальная карта внутренних структур искажена, –сообщил он. — Основные ориентиры: магистрали, векторы поля, участки обесточивания. Рекомендация: движение к внешнему контуру по линии минимального сопротивления».
— Прекрасно, — вздохнул я. — Идём к внешнему контуру по линии минимального сопротивления. То есть туда, где нас, возможно, не попытаются размолоть в фарш. По крайней мере сразу.
— То есть ты не знаешь, куда идти, — резюмировала Кира.
— Зато честно, — отозвался я. — Двигаемся вдоль магистрали, пока поле ещё хоть как-то читается. Нам нужно к внешним секциям. Там либо найдём стыковочный шлюз, либо пробьёмся к месту, где мы входили.
— Если его не зарастило, — добавил Баха. — И если наш «зомби» ещё жив.
Эта мысль неприятно кольнула. Про биотехноид я умудрился на какое-то время забыть. Оставили его, как верного пса, у входа, а сами полезли в логово. Если корабль ещё не умер окончательно, он вполне мог попытаться переработать нашего «пса» в удобрение.
— Проверим, когда выберемся, — отрезал я, больше себе, чем им. — Шевелимся.
Первое время корабль нас почти не трогал.
Либо узел был слишком сильно повреждён, либо остаточные системы были заняты тем, что вообще не развалиться в ноль. Мы шли по коридорам, то расширяющимся, то сжимающимся, местами провалившимся на уровень ниже. Приходилось обходить провалы, перебираться через разжиженный материал пола, который лениво пытался затянуться обратно.
— Чувствую себя лейкоцитом, — буркнула Кира в очередной раз, перепрыгивая через живую, шевелящуюся лужу. — Организм в агонии, а мы всё ещё ползаем по сосудам.
— Лейкоциты с плазмопушками, — поправил я. — Не отвлекайся.
Симбиот отчаянно пытался развернуть нормальный канал связи. Внутри узла это было бесполезно — поля глушили всё. Теперь, когда центральный мозг лежал в коме, помехи явно ослабли.