За пять минут до стыковки корабль начал «готовиться» сам.
По корпусу пошли мягкие вибрации, будто он разминал мышцы. Где-то в глубине раскрывались каналы. Стык-орган сформировался — не шлюз, а что-то вроде биомеханического «губастого» узла, который умел и цепляться, и обмениваться потоками.
— Мне это не нравится, — сказала Кира. — Он как будто собирается нас поцеловать.
— Главное — чтобы не с языком, — буркнул Баха.
Симбиот уточнил:
«Идёт подготовка к стандартной процедуре обслуживания. Будет попытка полного сканирования структуры. Приоритет: сохранить маскировку. Второй приоритет: удержать наш управляющий слой».
— То есть сейчас нас будут «диагностировать», — сказал я. — И если им что-то не понравится, нас отправят на утилизацию.
— Или на гарантийный ремонт, — добавила Кира. — С заменой мозгов. Я против.
Я сжал ладони на панели и отдал кораблю команду — очень тихую, почти шёпотом в поле: Дыши ровно. Делай вид, что ты их. Не показывай им нас.
Корабль принял. И на секунду мне показалось, что он… тоже боится. Не за нас — за себя. Потому что, если СОЛМО поймут, что внутри чужие, они его не чинить будут. Они его распотрошат. Он это знал.
— Слушайте, — сказал я в общий канал. — Если всё пойдёт плохо… мы не геройствуем. Наша цель — выжить и утащить максимум информации. По возможности — утащить корабль. По невозможности — утащить хотя бы наши задницы.
— Я за задницы, — сразу сказала Кира. — Они у нас пока не казённые.
Баха фыркнул:
— Командир, стыковка через… девяносто секунд.
— Принял, — сказал я.
Операторы АВАК сомкнули поле плотнее. Маскировка стала почти физической — как слой тумана на коже.
И где-то впереди база СОЛМО раскрыла док. Я видел его через сенсоры корабля, он выглядел как пасть чудовища, утыканный странными конструкциями, очень уж сильно напоминающими клыки.
Корабль плавно вошёл в направляющие поля, и чужой внешний контроль потянул его внутрь — уверенно, по-хозяйски.
А мы стояли на нашем «мостике», среди чужих панелей и живого металла, и готовились сыграть самую неприятную роль во вселенной: роль детали, которая внезапно оказалась бомбой.
— Ну, — тихо сказала Кира. — С богом. Или с кем там у СОЛМО принято.
— С тараканами, — ответил я. — Поехали.
Уже внутри дока, когда внешние поля базы сомкнулись вокруг корпуса и корабль окончательно «сел» на обслуживание, Кира внезапно замолчала. Я прям почувствовал напряжение, которое от неё исходит.
Я почувствовал это раньше, чем услышал.
— Кира, — позвал я. — Что у тебя?
Ответ пришёл не сразу. Сначала по общему полю прошёл слабый, рваный всплеск — будто кто-то оступился. Потом её голос, уже без шуток:
— Командир… у нас проблема. И она… хуже, чем мы думали.
— Конкретнее, — спокойно сказал я, хотя внутри всё уже напряглось.
— Я сейчас держу общий контур с АВАК. Не боевой. Информационный. Они… они начали открываться. Не как операторы сети. Как… живые.
Я нахмурился.
— Поясни.
Кира глубоко вдохнула, будто собираясь нырять.
— Те, кого мы освободили… они не часть АВАК. Не изначально. Вообще.
Пауза.
— Это не полевая ветка, не специализированные носители. Это была местная раса. Цивилизация. Биологическая. Со своей планетой. Со своей культурой.
В рубке стало слишком тихо.
— Подожди, — медленно сказал Баха. — Но их симбиоты…
— Не симбиоты, — перебила Кира. — Интеграторы. Первичный контакт. Как у нас. Только… неудачный.
Она сглотнула.
— Они жили на своей планете. Развивались. Не СОЛМО, не АВАК. Просто… другие.
Когда СОЛМО пришли в систему, они не стали их уничтожать сразу. Сначала — «изучение». Потом — «интеграция». Потом…
Кира на секунду сорвалась:
— Потом планету просто выжгли. Полностью. Атмосфера сорвана, кора разрушена, биосфера стерта. А выживших… — она запнулась, — выживших втащили в сеть как расходный материал. Как живые вычислители.
Я почувствовал, как симбиот внутри меня стал холодным. Не злым. Именно холодным.
— То есть… — тихо сказал Баха. — Они даже не АВАК.
— Нет, — ответила Кира. — АВАК — это сеть. А они… были народом. Потом их начали переделывать. Постепенно. Короны, узлы, перепрошивки. Захваченные симбиоты АВАК им просто уже тут интегрировали, чтобы через них слушать сеть и выявлять «опухоли». Их индивидуальность ломали слоями. Но до конца — не смогли. Поэтому они и страдали так долго. Их нельзя было просто «переписать», они всё время сопротивлялись.
Старший из освобождённых АВАК — теперь уже не-АВАК — отозвался в поле. Не технически. Эмоционально. Глухо.