Впервые за долгое время мне захотелось ей все рассказать. Действительно все, начиная от самого начала, когда я только увидела Калеба. И все же не стоило. У моих родителей с Гремом были хорошие отношение, и я не хотела, чтобы они портили их. Я во всем виновата сама. Как я могла быть такой глупой и поверить, даже на мгновение, что могу понравиться ему?
Так и не доев, я поспешила в ванную, понимая, что несколько мгновений отделяют меня от того чтобы начать оглушительно рыдать. Но истерика началась слишком спокойно. Срывая на ходу одежду, я сдури, хлопнула дверью, и сползла по ней. Не знаю, как мне хватило сил открыть краны с горячей водой и залезть в ванну. Но ее холод, сразу же напомнил о его руках.
Слезы потекли так не заметно, что я даже сразу же и не заметила их. Мне приходилось сдерживать всхлипы и стоны, потому как я знала, теперь Самюель будет присушиваться ко мне. Не стоило так громко закрывать дверь.
Только теперь я разрешила мозгу целиком обработать ту информацию, которую старалась сдержать в себе с самого утра. Та апатия была просто защитной реакцией.
Наверное, ночью он понял, что я не нужна ему больше. Ведь я сдалась, цель захвачена. Только как я могла поддаться? Знала же, что никогда не смогу быть той, что он выберет для себя. Я не так красива, не так хороша, и я беременна.
Я не была нужна ему никакой.
Мысли порицающие саму себя сменялись быстрым вихрем. Пытка продолжалась настолько долго, что я не могла уже вспомнить о себе ничего хорошего.
Сколько прошло времени, пока я лежала так, не знаю, но постепенно во мне заговорила гордость. Она, как и раньше, была моим главным союзником. Именно ее голос заставил меня помыть голову и намылиться. Еще минут пятнадцать я просто стояла под душем, стараясь ни о чем не думать.
Жизнь проходила мимо меня. Так я считала, или точнее говоря, накручивала саму себя, разглядывая безобразный круглый живот, в паутинках растяжек. Я стояла перед зеркалом, и понимала, что не могу осуждать Калеба. За что? Как он мог покуситься на все это безобразие? Спутанные синие волосы, мокрые после душа, выглядели предательски некрасивыми, впрочем, как и вся я.
Вернувшись в комнату, я хотела сразу же броситься на кровать, но кроме своих вещей увидела палатку и спальник Калеба. Вот здесь моя гордость не помогла. Не было ни злости, ни жалости к себе, а тупая боль и ощущение обреченности.
Я проиграла эту борьбу с собой. Я сдалась напору тех чувств, что во мне вызывал Калеб. Я влюбилась, болезненно и тоскливо, безответно, безвозвратно и слишком наивно. Этот спальник пропитанный знакомым запахом Калеба просто сломил меня.
Я пала так низко, что залезла в него и целиком погрузилась в его сладкий запах. Лицо Калеба предстало перед моим мысленным взором так реально, что сердце сжалось слишком болезненно, от чего малыши неспокойно заворочались в животе. Даже после того, что со мной случалось раньше, я не знала, что бывает такая боль.
Школа на следующий день встретила меня солнцем. Значит, я не могла видеть Калеба. Это к лучшему. Я смогла пережить день, и к концу его поняла, что никто даже и не заметил, какой тихой и нервной я была.
Ева упорно молчала на счет Лари и не поддавалась на провокационные вопросы Бет, я тоже не отвечала на ее вопросы. Обе мы, конечно же, отметили отсутствие Калеба. И версии у каждой были разными. Ева представляла его себе страдальцем. Я же знала, что солнце не позволяло ему появиться в школе. С каким ужасом, я думала, о том дне, когда он появиться, и о его насмешливых взглядах.
Вся неделя прошла в этом жутком кошмаре. Я внезапно понимала, что сижу на уроке, или вдруг видела, как подношу вилку ко рту. И никто не смел, расспрашивать меня, что же случилось. В четверг Ева вдруг стала совершенной другой, чем в прежние дни. Я догадывалась, что она считает меня виноватой в том, что произошло на кемпинге, но в четверг, она вела себя так, словно передумала.
— Он, как и любой мужчина трус.
Ее слова, произнесенные мне на ухо за ленчем, не принесли желаемого облегчения. Зато Ева больше на меня не сердилась. Бет же неожиданно стала ревновать меня к Еве. Час от часу не легче. Я не могла объяснить Бет, почему у нас есть свои секреты, скрытые от нее. Ей было не понять нас. Кое-как мне удалось сменить ее гнев на милость, хотя я еле сдерживалась от злости. Эта неделя была для меня сплошным мучением.
Я плакала каждый вечер, но до того как появиться дома. Я заезжала куда-нибудь на просеку в лес, и, выплакавшись вволю, немного поостыв, ехала домой. Там приходилось труднее, чем в школе. Терцо и Самюель были не простыми школьниками. Их инстинкты не позволяли им пропустить мимо глаз то, что простые люди не принимали всерьез так, как не доверяли своему внутреннему радару.