Я почти не дышала, слушая его, так как эта часть рассказа коснулась непосредственно меня. Со стороны можно было подумать, что это исповедь эгоиста, он ведь даже не скрывал, что я не нравилась ему, и была слишком простенькой, и все же я чувствовала, что это ведет к чему-то важному.
— Ты все время огрызалась, хамила, была колючей, рядом с тобой невозможно было расслабиться, я уже даже и забыл, как это приятно говорить с человеком, который не тупеет, глядя на меня. И эти твои слова, что меня ты вовсе не считаешь красивым… — Калеб был действительно удивлен, вспоминая все это. Знал бы он только, сколько сил я прикладывала для того, чтобы он не заметил моих настоящих чувств. — А я еще эгоистично думал, да кто может быть красивее меня? Неужели тот, кто сделал тебе ребенка. Я завидовал ему, думая, что ты все еще любишь его. Ты с самого начала была такой независимой, и мы все поверили, что твоя беременность была лишь твоей ошибкой.
Я резко выпрямилась на кровати, Калеб замолчал и почти с отчаянием посмотрел на меня. Не ожидая такого откровенного взгляда, я чуть не кинулась к нему. Но гордость не спала.
— Я понимаю, ты не хочешь слушать…
— Успокойся, — я хотела сказать это резче, но вышло, чуть ли не просительно. От негодования на саму себя я поморщилась. — Мне нужно на несколько минут отлучится.
Он вздохнул с таким облегчением, что мое сердце в предвестии новой надежды радостно забилось, я боялась, что он услышит это. Неужели я действительно могла на что-то надеяться?
Нет, резко одернула себя я, пока он не объяснит, что произошло в понедельник с утра, и почему он уехал, никаких надежд!
Я равнодушно осмотрела красивую ванну из мрамора коралловых оттенков, и ее убранство заставило подумать о душном летнем вечере у моря. Когда спадает сама жара, солнце немного опускается над городом, и ты не можешь ни о чем думать. Мне хотелось на мгновение перенести в нарисованную в моем воображении картинку, чтобы немного передохнуть. Иногда Калеба было слишком много и мои нервы просто не выдерживали этого напряжения. Но мне хватило и тех нескольких минут проведенных в тишине ванны.
Когда я вернулась, Калеб сидел все в той же позе, что и перед моим уходом. Его глаза были закрыты, но и без их тепла я наслаждалась красотой лица Калеба. Он снова стал мелово-белым, румянец исчез — значит, Калеб успокоился.
Зачем я тебе? — невольно подумала я. И не смогла найти ответа. Не было таких причин в мире, по каким я должна быть нужна ему.
— Я готова слушать дальше, — я с досадой отвернулась от него. Мне потребовалось несколько минут, чтобы улечься и с замиранием сердца вслушиваться в его голос. Простыня под головой пахла столь же приятно, как и кожа Калеба, но я недолго думала о ней. Слова Калеба были слишком драгоценны и долгожданны, чтобы отвлекаться.
— А потом…ты заболела, после той лекции, — продолжил Калеб, но он отвернулся к окну, и я не могла видеть его лица. Голос звучал холодно, разве могла я понять, о чем он думает сейчас?
— Я вызвался сидеть с тобой, думаю, Самюель уже тогда догадывалась о том, что я чувствую к тебе. И без их вездесущего вмешательства я мог наконец-то побыть с тобой, наедине. Тогда я впервые увидел, как ты красива, — он лукаво посмотрел на меня, и я не могла понять его веселости. — Просто ты молчала, и без твоего мрачного юмора я, смог увидеть всю тебя.
Я неуверенно усмехнулась, не зная радоваться этим его словам или нет. Наши глаза на миг пересеклись, и я перестала дышать. Не знаю, возможно, шутку со мной сыграло воображение, но я была уверена, что Калеб смотрел на меня… с любовью.