Я несколько минут помолчала, собираясь с мыслями, и Калеб меня не торопил, просто обняв, он усадил меня к себе на колени. И я смогла уютно устроить свою голову у него на плече.
— Может, будет лучше, если ты увидишь все события в моих воспоминаниях? — понадеялась я, заглядывая несмело ему в глаза. Мне хотелось думать, что я могу влиять на него, так же как и его глаза на меня.
— Не могу, — вздохнул он, стараясь увернуться от моего взгляда. Так значит, он уже пробовал узнать все через воспоминания. — Эти воспоминания тоже блокируются тобой.
— Это странно? — поинтересовалась я.
— Не совсем. Большинство вампиров, владеют достаточно иллюзорными способностями. Кто-то может влиять на людей и других вампиров больше, кто-то меньше. Я, например, получаю воспоминания только когда могу прикоснуться к человеку, значит мне, нужен надежный контакт. В первое время такие ощущения были не приятны, почти физически неприятны. Это значит, что я не влияю на эмоции или сознание человека. Скорее я как сосуд, в который поступает доступная информация, и сознание человека само сортирует, что отдавать, а что нет. Слишком сильные эмоции, могут сделать некоторые воспоминания настолько ясными, словно я проживал их тоже. Другие же эмоции, делают воспоминания серыми и размытыми, концентрируясь лишь на некоторых деталях. А уж если человек не хочет что-то вспоминать, и прячет это от себя, мне тоже нет доступа.
Калеб говорил об этом так спокойно, почти без каких-либо изменений в лице, но почему-то вслушиваясь в его голос, я все думала, как же хочу его поцеловать. Мне все еще казалось, что я не имею права проявлять к нему такие чувства.
— Что за эмоции?
Не смотря на то, что он сводил меня с ума близостью своего тела и лица, я все еще не утратила способность слышать и рассуждать. Его рассказ очень меня заинтересовал.
— Разные люди, разные ситуации, — бесстрастно отозвался он, и я поняла, что он что-то умалчивает.
— Эта эмоция у меня…страх? — неуверенно спросила я.
Калеб отвел глаза, и мне вдруг перехотелось знать, что двигало мое сознание, когда оно отказалось давать Калебу воспоминания.
— Скорее боль…и отвращение, — нехотя сказал он.
— Ясно, — прошептала я. Со страхом я умела бороться, но не с болью.
— Ну, хорошо, — сдалась я, морщась про себя, что мне приходиться делиться чем-то слишком личным. Но зато потом я тоже смогу потребовать взамен что-то равноценное.
— Условие, — улыбнулась я. — Баш на баш. Моя история на какую-нибудь твою, столь же личную.
— У меня от тебя никогда не будет тайн, по-моему, худшее ты и так уже знаешь, — вздохнул он и на один короткий миг прижался к моим губам в легком поцелуе.
Конечно же, мысли о шантаже сразу же вылетели у меня из головы. Я задрожала и прильнула к нему. Раньше я ни к кому не чувствовала такой тяги. Сродни дикому голоду, когда мое дыхание, казалось, не было возможно без его губ.
Наверное, нам не хватило бы и вечности насладится друг другом, но Калеб первый мягко отстранился и снова просто обнял, видимо все еще ожидая моего рассказа.
Мой тяжелый вздох не поколебал его решения, и я уступила, постаравшись, сосредоточится, но легче это было сделать, выбравшись из его объятий. Я без трудностей сделала, как хотела и Калеб, не остановил меня, хотя взгляд его не был радостным. Проигнорировав свою ответную реакцию, я отошла подальше.
— Наверное, нужно начать с самого начала. Я родилась 8 декабря 1993 года, в семье Фионы Сторк, в Нью-Йорке, кто был отец, не знаю, и вряд ли знала и сама Фиона. Насколько знаю, из ее дневников, пока она была беременна мною, то наркотиков не принимала, вплоть до того как мне исполнилось 2 года. Мне жаль, что я не помню ее такой, какой она была тогда. Зато я помню, очень смутно, то время когда она изменилась. С нами начал жить какой-то парень. И когда это закончилось, в поисках утешения Фиона начала принимать наркотики. Это я тоже узнала в ее дневнике. Она была слабая и бесхарактерная, и именно потому кинулась к простому средству. Сначала, как она писала, ей была просто необходима передышка, но она просто не заметила, когда все стало привычкой, зависимостью. Она подсела…
Я стояла спиной к Калебу и не хотела, чтобы он видел, как мне тяжело рассказывать ту свою часть жизни, о которой я и не хотела знать, или помнить.
— Мне исполнилось три, когда Фиона попала в больницу из-за первой передозировки, — я была маленькой, но помнила теперь, когда рассказывала ему, все так четко, с ужасающей реальностью. — Тогда родители Фионы, мои распрекрасные дедушка и бабушка, решили совершить акт милосердия и отправили ее в частную лечебницу, а меня в приватный интернат. Именно тогда я впервые узнала, что кровать может не вонять, а еда быть неиспорченной. К сожалению Фиона, действительно любила меня, она ушла из лечебницы, так и не пройдя до конца курс, и забрала меня из пансионата. Продержалась она 4 месяца,…хотя может и больше, я не помню, в ее дневнике даты зачастую отсутствовали. На этот раз Фиона сорвалась из-за смерти своего брата, жаль я не помню, как его звали, — удивилась я сама себе, ведь только он, кажется, любил нас. Приходил время от времени убрать, принести чистую одежду и продукты, и это еще до того как Фиона лечилась. А также он играл со мной. Как-то нечестно не помнить его имени. — Фиона называла его Чаки, но я не знаю настоящее это имя или прозвище, данное в детстве ею. Что именно случилось с ним, я тоже не знаю, просто однажды Фиона начала снова. Но тогда я еще не понимала, что все будет снова плохо. На протяжении двух лет, она время от времени снова попадала в лечебницу, я в интернат. Те времена вспоминаются мне светлыми днями, среди череды постоянных ночей. Фиона со своей вечной депрессией и веренице кавалеров, зачастую таких же опустившихся наркоманов, как и она, перестала быть для меня матерью и хоть какой-то опорой. Интерес родителей к Фионе, становился все меньшим, меня они вообще почти не признавали. И хоть казалось все хуже некуда, но Фиона смогла сделать нашу жизнь куда более ужасной. Она решилась продавать наркотики. У нее ведь была своя квартира, и наркоманы часто ночевали и даже питались у нас, могли оставить свои вещи, эти так называемые друзья. Она связалась с какими-то бандитами, только так их и называла мать Фионы, время от времени появляясь в нашей квартире, чтобы убедиться, не умерла ли ее дочь.